– Платить мне, чтобы драться? Да ты не в своем уме! – смеется он, но дверь открывает. – Давай монеты, – говорит он, и я понимаю, что он просто хочет на мне нажиться, но всё равно даю. Донга уже кричит и беснуется, пьянея от забавы с привкусом крови. Я подхожу как раз в тот момент, когда один из бойцов падает на настиле, а толпа принимается скандировать. Клич становится всё громче, на языке, который мне неизвестен. Я прикасаюсь к своему соседу.

– Что они кричат? – спрашиваю я.

– Ты на новенького?

– Я родом с востока.

– Икипизу. Это просто слово, не важно на каком языке. Означает «убей его».

Реву не видно предела. Сверху вниз я смотрю на стоящего и на поверженного.

– Икипизу! Икипизу! Икипизу! – беснуется толпа.

Боец воздевает кулак, а затем поворачивается и ногой спихивает лежачего с настила. Я сбегаю домой.

Проходит целая луна, прежде чем я снова выхожу из дома. В послеполуденные часы дом изнывает от лени. Кто-то распластан во сне, а те, кто не спит, лежат квелые от жары и чем-нибудь обмахиваются. Я перебираю куль с одеждой – у меня ее теперь поднакопилось – и натыкаюсь там на то, о чем совершенно позабыла. Льняная бумага, которую тайно носила на талии Эмини, а затем навернула вокруг меня, потому что ни одна из монахинь не стала бы обыскивать безымянную замарашку. Ее мечты, ее планы: деревья высотой до луны, город-цитадель высоты еще большей; дома, залы и дворцы с изгибами как у лежащих женщин; дороги длиною в день, восходящие к небу. Город в кронах деревьев и мосты на веревках, дома поверх домов, уходящие вершинами за облака. Рисунок грез, всё еще мне не понятный; но понятно, что там кто-то настолько злой, что убивает мечты и грезы; даже мечты ребенка в утробе матери.

Той же ночью я возвращаюсь на донгу.

Меня ставят на третий поединок. На вопрос, как меня звать, я отвечаю:

– Зовите меня Безымянным или Юнцом.

– Встречаем того, кто именует себя Безымянным Юнцом! – орет толпе устроитель и чешет себе под белой агбадой брюхо.

– Безымянный! Безымяшка! – выкрикивает толпа до тех пор, пока из темноты не выпрыгивает мой соперник, приземляясь на настил с такой силой, что мой край подлетает вверх и чуть меня не сбрасывает. По тому, какой поднимается рев, видно, что у толпы любимец он. Сквозь гвалт я едва слышу слова устроителя:

– Свинобой!

И тут Свинобой затмевает собою всё – зрение, слух и даже обоняние. Кожа у него красная, как охра, возможно от света факелов, но он явно хочет придать этому видимость крови – играет на публику. Но с дуновением ветерка я чувствую, что это именно кровь и есть.