– Пурпурный? Нет, это только для членов королевской семьи, – говорю я и беру шаль.

– Только женщины и Королева-Мать говорят, что ненавидят пурпур. Я имею в виду Королеву. Сегодня мачеха, на следующий день жена – кто знает, кем она станет завтра? Почему этому Королю нужны две жены? Вот что люди хотели бы знать, – толкует торговка.

– Сестра Короля тоже любила пурпур.

– Сестра? Это которого короля? – пытливо спрашивает она, а я и не знаю, что сказать, поэтому помалкиваю, надеясь, что разговор утихнет сам собой.

– Так какого короля-то сестра? – не отцепляется торговка. – Что еще за сестра? А, девонька?

Я не останавливаюсь, пока не возвращаюсь в Ибику.

Вот истина. Я стараюсь ни о чем не думать, и жизнь в доме Кеме облегчает это, пока никто не задает вопросов, на которые ни у кого нет ответа. Дети Йетунде всё так же интересуются, кто я в этом доме, потому что я не насаждаю порядка как мать и не участвую в их проказах как сестра, однако меня они об этом не спрашивают. Однажды, с год назад, я, как обычно, толкла в амбаре зерно, а двое из них прибежали к своей матери на кухню.

Они меж собой поспорили, кто такая Соголон.

– Так кем она может быть? – спрашивают они. А мать им отвечает:

– Спросите вашего отца.

Кое-что об отце спрашиваю и я, но не у него, а у себя. Голос в голове, звучащий как мой, говорит: «Глянь на себя. Раньше твоим вопросам был ответ, ясный как день или ночь, а теперь ты не можешь даже отличить рассвета от сумерек».

Я кляну себя, потому что не знаю, в чем суть этих слов, хотя сама же их произношу, кляну до тех пор, пока не прихожу к пониманию. Смысл в том, что еще не так давно все вопросы в моей голове были просты: «да» или «нет», «прийти» или «уйти», «жарко» или «холодно», «добро» или «зло». Теперь же приходят вопросы, на которые односложного ответа нет, и неизвестно, существует ли он вообще. Как ответить «да» или «нет» насчет льняной бумаги, которой я иногда обертываюсь в память об Эмини? И о чем мне напоминать себе сейчас? О том, что моя память тускнеет быстрее, чем тушь на этом королевском пергаменте? Первая мысль у меня – перестать ходить на донгу: уж слишком много ярости я выплескиваю в месте, которое для нее не предназначено. Вторая состоит в том, что меня беспокоит не гнев, а нечто другое, что я затрудняюсь назвать. Да и называть тут нечего: Кеме. Я и Кеме. Хотя меня и Кеме нет, есть Кеме и его жена. Ее имя – Йетунде – я повторяю из раза в раз. Я живу с мужчиной и его женой, но одновременно с тем точно знаю, какой из грибов напоминает мне кончик его члена, если сдвинуть на нем кожицу. «Гадкая девчонка, – ворчит на меня голос, но тихо. – Если он член, то это не значит человек, а если человек, то он не… кто?» Жениться на мне он не обещал, а приданого за мной сроду не водилось. Не похожа я и на наложницу, а с его женой мы не сестры и даже не друзья, хоть и не враги. Но одно точно: жизнь в этом доме какая-то беспробудно серая, а Кеме всё еще голоден по моему разуму, уж что он в нем нашел. От него ощущение как от брата, только с братом не чпокаются. Но разве это чпоканье, когда он вводит так медленно-медленно, движется так ласково-ласково, и блаженство такое, какое должно быть у людей, что сошлись не иначе как по любви? Один раз я стонала и текла всего из-за одного засунутого им пальца, а затем только и думала: надо же, прикосновение было наименьшим, а ощущение наибольшим из всех, какие он когда-либо мне доставлял. Этот человек запутывает мои мысли. Да, именно этим он и занимается, и нужно, чтобы это прекратилось, только я ничего для этого не делаю.