Я падаю и катаюсь, желудок выворачивает наизнанку. Он идет за мной – надо двигаться и думать, быстро думать. Но поздно: он хватает меня за лодыжку. Мне удается выскользнуть, но он хватает меня снова, цепляет пальцем за пояс и швыряет с настила. Приземляюсь я на плавающий камень и катаюсь, сплевывая кровь. Именно здесь я понимаю, что, если вернусь с какой-нибудь отметиной, это вызовет вопросы у Кеме или Йетунды. Голос в голове звучит моими словами: «Глупая девчонка, радуйся, если хоть выберешься отсюда живой, не говоря уж о твоих побоях».

Люди кричат «Разрушитель Свиней», «Мальчик без имени», «Свинья уничтожит Мальчика без имени». Разрушитель Свиней низко пригибается и прыгает в темноте, и я ничего не вижу и ничего не слышу, пока две гигантские ноги не приближаются прямо к моей голове, и я откатываюсь в сторону и падаю со скалы.

– Свинобой! – качает толпа. – Безымяшка! Свинобой, добей Безымяшку!

Свинобой, низко пригнувшись, прыгает в темноте, а я ничего не вижу и не слышу, пока прямо у моей головы не появляются две гигантские ноги. Толчок меня подбрасывает, и я слетаю с камня.

Толпа затихает. Эту тишину я слышу еще прежде, чем падаю. На лету пропускаю один камень, потом второй, третий и начинаю кричать. Мое падение тормозит какая-то ветка; я хватаюсь за нее, и она опускается вместе со мной быстро, непомерно быстро, но затем останавливается и сама несет меня кверху. «Перестань думать о небе, о падении, о том, что внизу, всё это просто пол». Сделать это позволяет густая темнота вокруг. Собравшись, я перепрыгиваю с одного камня на другой, взбегаю по ним, как по ступеням, и выскакиваю обратно на настил.

Видя, что не добил меня, Свинобой срывается на брань. Он тоже перепрыгивает с камня на камень, но оступается и падает. Толпа замирает с громовым ахом, когда он хватается за один из них, подтягивается, прыгает на деревянную доску и толкается в прыжке на настил, но на этот раз я к этому готова. Он прыгает с расчетом меня опрокинуть, но я подскакиваю ровно за миг до его приземления, а ветер – не ветер – толкает меня кверху, и настил своим резким креном опрокидывает его самого. Свинобой теперь держится за настил одной рукой, но гигантский дощатый щит кренится всё больше, и рука соскальзывает. Если настил выправится, то Свинобою лишь останется забраться обратно. Я съезжаю по наклонному краю настила, пятками сбиваю его пальцы, а вонзенный в дерево кинжал удерживает меня от падения следом. Вопль Свинобоя слышен до тех пор, пока его не гасит ветер. Толпа безмолвна настолько, что я впервые слышу, как на соседней крыше трепещет полотнище флага.