Но почему-то бывают моменты, в основном на исходе ночи или под утро, когда до моего слуха доносится призрачный шепот: «Женщина, ты медлишь, и окончательный покой никогда не снизойдет, если ты сама не поторопишься. Ты думаешь, что вот он, здесь, когда Кеме спит с тобой на ложе и ты слушаешь звук его дыхания. Ты думаешь, что это и есть покой, но это не покой, а лишь успокоенность. Успокоенность есть ложь, что позорит богов, а уют – не более чем самообман. Уют, как и счастье, недолговечны».

В ту ночь свой бой я проигрываю, но он был «белый». Проигрываю, потому что слышу в толпе новости, которые затмевают все остальное.

Квартал Углико, назовем это сумерками. Двое мужчин в толпе донги разговаривают, а третий соглашается, говоря, что они насмехаются над справедливостью, издеваются над порядочностью; послушать, так они скоро начнут насмехаться и над издевательством, если только ничего с этим не сделать. Видали тех двоих, в последнюю четверть луны? Нет, но слышали, как они убили женщину: решили шутки ради подбросить ее в небо, выше птиц, а ловить не стали. «Маши, маши крыльями», – смеются. Смеются прямо над тем, как она падает и разбивается посреди улицы. «В следующий раз будь как кошка», – говорит зеленый, а мы слышим. Ее муж и трое детей идут с этим к судье, но тот лишь спрашивает: «А где свидетели?» Подумать только: хапают всё, что им приглянулось, жрут всё, что возьмут. Прошлой луной изнасиловали ножом мальчика, так что нет нужды рассказывать, как он себя чувствует. Можно было подумать, что после чистки ведьм всё станет лучше, но стало только хуже. А этот Король, этот… лучше умолчу, потому что знаю: эти выродки способны слышать за тысячу шагов.

Они, сангомины.

Итак, Углико. Квартал, который, по словам живущих в нем людей, отнюдь не квартал. Его называют «префектурой» – то есть нечто большее, чем любое другое место в Фасиси. На самом деле это не что иное, как место, где можно понюхать пердежи Короля. Нет домов великолепней, чем в Баганде; нет садов прекрасней, чем на холмах Ибику, но зато здесь задняя сторона королевской ограды и жилье всех, кто прислуживает королю и пользуется его благосклонностью. Сейчас вечер, и я здесь на незнакомой улице, через три переулка от того места, где оставила лошадь. Ноги ведут меня к центру и саду, где я кажусь себе чересчур узнаваемой, поэтому меня тянет укрыться. Никто здесь не признал бы меня, будь я хоть самой Эмини, но страх всё равно берет свое и утягивает меня в проулок. Не сказать чтобы мужчины на донге мне что-то обещали – они со мной даже не разговаривали, – но всё равно их слова я расцениваю как обет. Барабан в моей груди разгоняется до предела, после чего начинает сызнова. «Углико с наступлением темноты совсем другое место», – сказал однажды Кеме госпоже Комвоно. Как раз сейчас я на это и рассчитываю. Переулок настолько тих, что просто стоять в нем не по себе, и я прохожу его вдоль, поднимаюсь по второму, спускаюсь по третьему, поднимаюсь еще по одному, возвращаюсь к первому, а затем всё это повторяю. Я жду, что ветер пошлет мне какой-нибудь сигнал бедствия – какой угодно; может, от женщины, страдающей от рук одного из них. «Или двоих», – добавляю я, и эта мысль вызывает у меня недобрую усмешку.