– Я нинки-нанка! Гляньте на мой хвост! Гляньте, как я дышу дымом! – и выдувает золу, которой набрал полон рот. Один ребятенок визжит, другой смеется, а третий выкрикивает слова, которых ему знать не положено; но тут все в мгновение ока смолкают, поворачиваются и тихонько уходят из дома через заднюю дверь. Следовать за ними меня вынуждает не этот их уход – дети, они и есть дети, – а тишина, которая для них совсем не свойственна. Они пробираются через глухой лес Ибику, мимо деревьев в сотню раз выше их, с хоженых троп на те, что змейками прячутся в кустах. Тишина всё-таки не полная, потому что самая маленькая что-то напевает. Они продолжают идти, как будто их манит что-то невидимое, пока не доходят до пяти холмиков посреди какой-то заросшей поляны. Здесь, на холмиках, они усаживаются и играют в тихие игры, почти друг с дружкой не разговаривая. Ну да ладно, сходили и сходили. Однако через пол-луны они проделывают это снова. В третий раз я на полпути выскакиваю и хватаю младшенькую за руку.

– Вы куда? Ваша мать знает, что вы разгуливаете по лесам?

Я думала, они под каким-то колдовством, а она мне внятно так отвечает:

– Мы вообще всегда туда ходим, а то они без нас скучают.

Так, значит, говорит.

– Кто это «они»?

А та улыбается и нежно так высвобождает свою ручонку. Тогда я перестаю думать, что они заколдованы или что всё это розыгрыш.

Может, я рассчитывала на непослушание или какое-то зловредство, а они показали себя просто детьми, но я чувствую себя виноватой. Голос в моей голове был бы разочарован, если б я ему в этом созналась, или неудовлетворен, или что там еще, из-за чего я возвращаюсь обратно на донгу. В ту ночь я даже не дерусь. Еще один любитель обмазывания кровью вроде Свинобоя побеждает другого, по кличке Рыло. Оба бьются вничью, а в итоге одному засчитывают поражение, когда он в горячке боя превращается в леопарда и перегрызает своему сопернику горло.

– Оборотням на донге не место! – ревет устроитель. – У нас на круге только честные бои!

Я непроизвольно смеюсь. Толпа вокруг, как заведено, бушует, поет, бранится и сотрясает топотом помост; чувствуется запах тех, кто жаждет крови. Я остаюсь еще на три боя – когда смотришь, а не участвуешь, они проходят как в ускоренном темпе, – пока какой-то хряк с дурным запахом изо рта не обращается ко мне:

– Ты, случайно, не Безымянный? Каждый раз, когда ты выигрываешь, я проигрываю.

Домой я возвращаюсь в надежде, что он нынче не явится ко мне в комнату. «До утра еще далеко», – прикидываю я, как вдруг спина у меня содрогается под таким ударом, что я врезаюсь в урну, которая трескается. Я ошалело перекатываюсь, ожидая увидеть перед собой грабителя, убийцу или демона, но это Кеме с налитыми яростью глазами; на губах чуть ли не пена бешенства.