– Так вот где ты пропадаешь ночами, паскудница?! Так позорить мой дом! Ты ставишь мои деньги на смертельные поединки?!

Не успеваю я что-либо сказать, как он хватает мою собственную палку и движется с ней на меня. Выяснять, как и через кого он всё это выведал, нет ни времени, ни возможности. Я пытаюсь откатиться, но палка всё равно достает до моих бедер и спины. Я кричу, издаю вопли, но он отступает только затем, чтобы снова наносить удары.

– Остановись! – кричу я в который уже раз, но он рычит, словно взбесившийся пес, и замахивается для следующего удара, как будто перед ним распоследняя мерзавка, которую надлежит покарать. Удивительно, как он еще своим ором не разбудил весь дом. Он замахивается, даже не глядя, куда бьет. Удар приходится мне по плечу, обжигая болью. При этом Кеме что-то несет о том, что коли мне нравятся бои на палках, то он мне сейчас их покажет, и снова замахивается. Но на этот раз палку я успеваю перехватить.

– Стой, – цежу я сквозь зубы.

Он солдат, а я та, кто убивает людей. Он этого не знает, но я собираюсь ему преподать. По-прежнему удерживая свой конец палки, он пытается ударить по мне рукой, но я выставляю палку так, что он бьет по ней. Кеме отцепляется и сквозь сдавленный стон костерит кого-то, чье имя я не могу разобрать.

– Я тебе покажу, кто хозяин в этом доме! – вопит он.

– Ты мне не хозяин! – парирую я, и это бесит его еще больше. Он снова рвется ко мне, но ветер – не ветер – отталкивает его назад. Это ошеломляет его; меня же, напротив, пробивает голод, и я наотмашь луплю его палкой по груди и шее, по голове и лицу, и он падает, а я поношу его на чем свет стоит и даже не замечаю, что ору. Он пытается отбиваться, но я оказываюсь проворней и хлещу его до тех пор, пока палка не становится красной. Он хватает меня за ногу, утягивая вниз, а я его пинаю, но он ловит и эту ногу и дергает; я падаю на спину так сильно, что перехватывает дыхание. Он что-то рычит о том, что с ним дерутся в его собственном доме, бросают ему вызов в его собственном доме, и влепляет мне оплеуху слева, затем справа, затем опять слева. Он сверху прижимает меня к полу, а когда приподнимается на колено, я улучаю брешь и бью его прямо по яйцам. Он с криком падает рядом и сворачивается калачиком как зародыш в утробе. Я вскакиваю и воплю ему, что ни один мужчина не смеет называть меня своей собственностью, ни один; но тут мне прилетает еще один удар по голове, от которого вдребезги разлетаются черепки горшка. На меня вопит Йетунде. Я ничего не говорю, а только поворачиваюсь к ней лицом, и она отлетает к стене, где и остается. Но этого недостаточно. Мой ветер – не ветер – отрывает ее от стены, затем швыряет обратно, оттягивает, швыряет, оттягивает, швыряет, пока она не перестает шевелиться. Кеме поднимается, но я воплю на него, и ветер хватает его за голову, собираясь закрутить ее жгутом, пока не лопнет шея. Они оба восстают передо мной над полом. Мое дыхание учащено. Я поднимаю их выше, выворачивая ей шею, а ему заламывая руку за спину и сгибая каждый палец в ожидании десяти сухих щелчков; затем запястье, затем локоть – все они сгибаются на свой лад, пока не ломаются. Отчего-то вид Йетунде с поникшей головой вновь будит во мне гнев, и я опять швыряю ее о стену, а затем швыряю их обоих к потолку, чтобы они сквозь крышу своего жилища пробились прямо к солнцу, и…