– Соголон, пожалуйста! – кричит он, а затем лишь тихонько постанывает: – Ну пожалуйста, Соголон…

Они оба отрываются от земли, и я их не слышу. Но тут оборачиваюсь и вижу двоих детей: младшенькая девочка стоит в замешательстве, сунув пальчик в рот; старшенькая просто смотрит. Ветер – не ветер – сбрасывает обоих супругов на пол. Уф-ф, как я запыхалась. Дети всё так и смотрят на меня, провожая глазами.

Утренние птицы за окнами еще не проснулись. А я собираю свои пожитки. К настоящему времени денег я скопила достаточно, чтобы позволить себе комнату где-нибудь в Баганде или на одной из тех пустынных улиц, что ведут на север. Или где-нибудь еще, где я больше никогда не встречу Кеме.

– Тебя не примет ни одна гостиница, – говорит он. Не знаю, как долго он стоял у двери и как долго наблюдал за мной.

– Кто меня примет, дело мое, а не твое, – отвечаю я.

– Я в том смысле, что ни одна еще не открыта.

На его щеке длинная извилистая рана, правый глаз не открывается. Кажется, он хромает, и вообще ему больно стоять.

– Не примет гостиница – примет улица. Любая.

– Никто не говорит, что ты должна уйти. Даже Йетунде. Ты вышибла из нее память. Она гадает, что за корова сбила ее вечером с ног. Думаю, она считает, что это был сон.

Я смеюсь, но смех звучит как хрип. При виде его меня охватывает такая предательская жалость, что я отворачиваюсь.

– На твоем месте я бы меня прогнала, – бросаю я.

– Хорошо, что в этом доме нет таких, как ты.

– На боях я не делаю ставок. Я там бьюсь, – говорю я.

– Не понял?

– На донге. Я та, кто дерется на круге. Под видом юноши. Безымянный Юнец – так там меня называют.

– Но ведь ты…

– Слишком юна. Им всё равно. И с самого первого моего боя я убиваю любого, кто поднимает на меня руку. Не только в донге, но и вне ее.

– Кажется, я понимаю.

– Ничего ты не понимаешь. Если Йетунде уживается с тем, кто ее колотит, это ее дело. Но я обязательно убью тебя. Либо прямо вот на этом месте, либо во сне. Не посмотрю, даже если с тобой будет спать ребенок.

– Кажется, ты в этом уверена.