ФантастикаЛунная Ведьма, Король-Паукстр 401
Светлый фон
Мы крадем челнок с дыркой. Да, мы: столкнуть его одной мне было б не под силу, и не моей пяткой заткнуть его дыру. Всё, что Попеле говорила мне о посвящении, сводилось к тому, чтобы искать мальчиков в белом, но как только мы приплываем и я взбираюсь на дерево, чтобы лучше видеть, становится ясно: они там белые все до единого. Подо мной хрустит ветка – это гриот, неуклюжий в лазании. Я говорю ему найти хороший сук и оставаться на нем. Что до белизны тех мальчиков, то они покрывают себе все тело пеплом, а волосы пастой, вероятно, смесью пепла и сливок или глины. Это делает их похожими на статуи, пока они не начинают двигаться. Вон они, эти алебастровые мальчики, присаживаются по четверо кружком в грязь, где прикладываются к небольшой тыкве. Вон еще двое, присели на корточки у еще дымящихся углей – один весь белый, кроме лица, у другого в руках две кучки пепла, в которые он зарывается носом, скулами и лбом. Вон еще мальчики – четыре, пять, шесть – на талиях пояски с бисером, и посохи как у бойцов на палках, с которыми они уходят в буш. Другие сидят и пьют из тыквы покрупней. В мужчины они еще не посвящены, но уже сейчас близятся к ним: широкогрудые, бедра узкие, с крепкими ягодицами, члены уже увесисты, а яйца полны семенем, готовым плодить новых воинов. Мальчиковое в них сменяется мужским, и они просто выглядят готовыми – к драке ли, соитию – без разницы. Даже сейчас они смотрятся как мужчины. Слова Попеле были бессмысленны, каждый из них – мальчик в белом, и одного не отличить от другого, не говоря уже о том, как среди всех распознать юного Аеси. Три жалящих мушиных укуса – и становится ясно, отчего пепел здесь настолько уместен. Я жду, пока все удалятся, и тогда спрыгиваю, чтобы обваляться в нем самой. Только тогда гнус перестает кусаться, а воздух становится прохладным. Скорлупки тыкв припахивают кашей из дурры

Мне не нужно голоса Попеле, чтобы понимать: Аеси теперь в любой момент может стать тем, кем он должен стать. Но всё равно я ее слышу, слышу эти раздражающе плаксивые нотки. Я осознаю, что эта водяная фея мне совсем не по нутру. Сейчас я опять на дереве, в расчете прервать жизнь того, кому не суждено родиться, хотя он всё еще жив и ходит где-то внизу подо мной. Она решила, что моя месть – это всё, что мне нужно для подпитки, и здесь она права. Что до того, как изменился бы мир, останься этот человек в живых, – я не знаю мира настолько, а то немногое, что знаю, давно перестало меня волновать. Меня заботит то, чтобы через этот мир целыми и невредимыми прошли мои дети – любым способом, какой сочтут нужным, и я поубиваю всех, кто встанет на их пути. Это то, что ощущается проклятием богов: момент, когда до тебя доходит, что за своих детей ты бы не только умерла, но и убила. К тому времени как мальчики возвращаются, темнеет уже окончательно, и вскоре у костра не остается ничего, кроме силуэтов и теней. Из них двое – один в пепле полностью, другой с двумя полосами от лица до колен, – стоят возле глиняной спальной хижины и напевают, постукивая себе на джембе[43].