«Он меня не помнит», – беспомощно шепчу я себе. Не вспомнит, не может помнить, не помнит. Он же при виде меня издает сиплый вопль, а я бросаюсь наутек, хотя бежать здесь особенно некуда и спрятаться тоже. Он вырывается из оставшихся ветвей и пускается в погоню. На бегу я против воли озираюсь и вижу, как он прет, сминая и обламывая ветки и небольшие деревца. Я мчусь к единственному участку деревьев, надеясь, что это замедлит его, но шум, треск, визг и топот раздаются непосредственно позади меня. Кинжал, панга и палка – на что они, бес их побери, годны? Паучище настигает, вот уже его исполинская тень лежит на мне. Падает с неба столб-нога, топая оземь прямо передо мной. Я врезаюсь в нее и, отлетая, падаю, пробуя отползти назад, под него. Его туловище похотливо подергивается, а лапищи перетаптываются независимо друг от друга, словно каждая наделена своим собственным разумом. Я пытаюсь бежать в расчете, что столь огромное тело слишком неповоротливо, но он просто разворачивает голову и сдает назад. Я подбираюсь к группе деревьев, надеясь под ними спрятаться, но он перелезает через них и ловит меня с другой стороны. Одна из его выброшенных ног бьет мне в спину, поднимает в воздух и отбрасывает в какие-то примятые кусты. Вслед за этим взвивается пыль – нет, это он ее взбивает, – и когда та оседает, становится видно, что он обернулся вокруг себя. Из пыли появляется рука и сбивает меня с ног; ветер относит пыль прочь. Мой ветер – не ветер – помалкивает, хотя в мыслях я надрывно и повелительно ему кричу. Паук наклоняется и подается вперед, пока его головища не оказывается прямо надо мной. Лица нет, одни глазищи, на месте рта хищно шевелятся жвала. Вот он набрасывается, щелкнув клыками, но я взмахиваю пангой. Он прытко отодвигается назад. Я бегу, но не успеваю отдалиться, как сзади по ноге меня ударяет что-то влажное, клейкое и волокнистое, быстро затвердевая. Он выстрелил в меня своими тенетами и сейчас тянет их обратно. Свой крик я слышу как со стороны. Паук утягивает меня обратно под себя, при моем приближении снова наклоняется, а я, зажмурившись, бью наотмашь пангой, и та что-то рубит на отвал. На этот раз паук злобно шипит. Я открываю глаза и вижу на земле руку. Паучище дико размахивает обрубком, но из раны уже что-то прорастает. Я бегу, а оно всё растет. Это чудовище мне не одолеть; просто нечем. Нога-столб сбивает меня с ног, а одну из моих рук он вдавливает в грязь. Я замахиваюсь пангой, но на этот раз он выбивает ее у меня из рук. Мои ноги снова обдает мокротой, и к земле меня приковывает его паутина. Теперь морда паука прямо надо мной; жвала шевелятся, клыки пощелкивают, но глазищи разглядывают меня с любопытством. Я ему не враг, а всего лишь пища. Одна из его лап сдавливает мою свободную руку, две на моем лице, еще одна, отрубленная, сейчас отрастает снова. Его лапа гладит мне лицо, тычется в глаза, губы; залезает в рот, обрывая мой крик. Своими трехпалыми опушенными лапами он обхватывает мой рот и растягивает его так широко, что едва не разрывает. Хелицеры слегка раздвигаются, и из отверстия начинает капать сок. Я исступленно дергаюсь, пытаюсь сдвинуться; бестолково ору, брыкаюсь, трясусь, извиваюсь, но поделать ничего не могу. Первая капля вместо рта попадает мне на плечо, и кожу будто обдает вспышка пламени. Он пытается залить мне в рот жгучую жидкость, чтобы расплавить внутренности и высосать меня. Отсюда я могу видеть лишь тыльную сторону его лап, которые удерживают мой рот открытым.