В этом лесу не так уж много деревьев. Если вдуматься, это не очень-то и лес, однако у самого большого дерева здесь сооружен балдахин на красно-черных столбах, с черным мхом по всем ножкам, крыша которого теряется в ветвях и листьях. Мальчики лежат неподвижно, а барабан бьет всё медленней и медленней. Голуби по-прежнему клюют и ковыряют землю вокруг одного мальчика. Того самого. Я скрытно приближаюсь. Все настолько неподвижны, что даже барабанщик кажется истуканом, у которого правая рука странным образом бьет в барабан. Я приближаюсь – настолько, что в какой-то момент голуби вздрагивают. Время вот-вот придет.

Наверное, так, хотя не знаю: эта бестолочь фея не сказала мне, на что обращать внимание, когда умирает мальчик и рождается мужчина, и прямо сейчас лишь боги должны решить, на что именно следует смотреть. Мой взгляд привлекают столбы – тонкостью работы, которой я не ожидала в такой глуши. У основания они тонки, как дерево, но затем расширяются в середине, словно диковинный плод, а кверху снова сужаются, заканчиваясь вершиной острой, как наконечник стрелы. Прямо сейчас мальчики лежат безмолвно, как смерть, – видимо, именно от нее они и должны воскреснуть. Должно быть, это тот самый момент, и никакого другого ждать не остается. Но он всего лишь мальчик, просто дитя. Вздор! Дитя – это не дитя, а мальчик никогда не бывает мальчиком. Мальчик – это потенциал. Вот Эхеде был мальчиком, а теперь он уже никем не станет. Я не знаю, что мне думать, но что я думаю, знают голуби. Они знают слишком многое. Сначала на меня смотрит один, затем другой, и вот уже они все. Я готовлюсь вынуть нож, прикидывая, сколько глоток мне предстоит перерезать.