И в эту секунду он заходится циклопическим воплем. Сначала я чувствую резкую вонь – смердит явно паленым, а затем слышу потрескивание и свист. Происходящее я вижу только тогда, когда его видит сам паук: его задняя нога горит. Он спрыгивает с меня и пытается сбить пламя о землю – этот исполин такой огромный, что кажется, будто надо мной беснуется шатер. Весь покрытый пухом, паук вспыхивает яростно, как лесной пожар. Он бежит, спотыкаясь о собственные объятые пламенем ноги; катается и кувыркается, стремясь добраться до воды, но не успевает и падает, подогнув к себе ножищи.

Я посыпаю себе плечо грязью, чтобы как-то унять жжение. Это останавливает сок, разъедающий мою плоть, но не боль.

– И ты вот так смотрел, как он меня приканчивает?

– Я… я… Я не должен был вмешиваться во что бы то ни было, в том числе и помогать тебе. Я должен был вести хронику, что бы ни случилось. Я…

Он в самом деле потрясен – не только увиденным, но и тем, что поступил вразрез тому, чем такие, как он, смиренно занимались на протяжении столетий. Благодарить его за то, что он совершил, значило лишний раз его этим уколоть. Я вспоминаю про мальчика с кольцом в ухе.

Барабанщик отстранился от дерева и по-прежнему барабанит в полном трансе, как и все отроки, что так и лежат с открытыми, но ничего не видящими глазами. Никто из них за всё время даже не шелохнулся. Я прижимаю острие кинжала к горлу мальчика. Рывок, и все они – тот мальчик, другие вокруг него, барабанщик – безмолвно рассыпаются в прах.