– Да, чего ты хочешь для себя?

– Будь я мужчиной, ты бы никогда меня об этом не спросила. Мужчина тебе скажет, что жизнь свою готов пожертвовать ради дела, даже глупого, и больше никаких вопросов. Конечно, ему зададут вопрос о причине, но больше донимать не будут. Может, мир, который они хотят создать, – это мир, в котором хочу жить я, и всё.

– А вы со своей водяной феей что, правда третесь своими ку?

Нсака шумно вздыхает:

– Надо же. Сто семьдесят и три года, а в глубину не больше двадцати. У меня есть мужчина. Пока ты не спросила, где он, скажу: он сейчас в стране гиен, потому что кое-кто потребовал долг. Кроме того, моя работа – это моя работа, и он мне в ней не нужен. И кстати, если б я держала в руке хоть бычий хер и при этом сосалась с его двоюродным дедушкой, тебе-то какое дело? Оплату нам утроят – если это всё, что для тебя имеет значение.

– Ну-ка не разговаривай со мной через губу, тогда и я не буду, – прикрикиваю я.

На душе немного легчает: пусть она думает, что я здесь только из-за денег.

В коридор вбегает настоятельница.

– Пропала сестра, – озабоченно сообщает она. – Звать Летабо.

– Вот те раз, – вырывается у меня. – Давно?

– Не знаю. Уходила пешком.

Подбегает еще одна божественная сестра.

– Да, точно Летабо, – подтверждает она. – Она здесь уже дольше, чем принцесса, но до сих пор держится как чужая. Помощница по кухне, но готовить ужин не явилась. Комната пуста, а в одном углу какие-то беловатые пятна.

– Понятно. Пускаюсь по следу.

– Мы сможем ее перехватить до подхода к Фасиси, – говорит Нсака.

– В Фасиси она не пойдет.

Я не трачу время на растолковывание, что эта женщина явно попытается не попасть в поле зрения часовых, а те пятна – птичий помет. Она держала у себя голубя. Или ворону.

– Седлаем лошадей, – говорит Нсака.