Он явно говорит о Найке, с которым Не Вампи все еще делает вид, что не трахается. «А вот я когда-то трахалась со львом, – хочется мне ответить. – И в любви к змеям нет ничего постыдного».

Ребенок исчез, труп Басу Фумангуру найден скрюченным в урне и давно изгнившим, но это не начало и не конец истории. Этот сутяга мне не нравился, поэтому известие о его смерти никак меня не колыхнуло. Насколько мне известно, Фумангуру выписывал иски против Дома Акумов, в особенности против своего бывшего друга-короля, но кроме надписей на стенах в Фасиси и Джубе, настоящих предписаний никто и не видел. Судебные предписания в королевстве Севера – дело серьезное, потому что по прочтении или оглашении их уже нельзя воспринимать как что-то поверхностное.

Но писать на стенах без разбора, цели и подписи – значит испаряться из людской памяти уже у следующей стены. Нсака говорит об итоге прежде причины, по ее словам, только Басу знал, где у него хранятся постановления, и если кто-то убил его – преднамеренно, не иначе, – то значит, погребена и тайна их местонахождения. Это если исходить из того, что зло постигло Басу как пресечение того, что он собирался сделать, – будь ответ настолько прост, меня бы здесь не было.

Я возвращаюсь из Малангики, а в комнате меня ждет Нсака, как будто мы с ней никогда и не разлучались.

– Ну что, далеко ли продвинулись? – спрашиваю я и уточняю: по россказням водяной феи.

– Я знаю, о ком ты, – сумрачно замечает Не Вампи и излагает историю так, как ее видит фея:

– В Конгоре шла Ночь черепов; так ее называют, хотя название сложилось еще встарь и не имеет к произошедшему отношения. Жена и шестеро сыновей Фумангуру, а также малютка-приемыш, которого он растил как своего собственного, крепко спали, когда ночь приблизилась к середине. Спало и большинство слуг, а также садовые и домашние рабы. Не спали вот кто: Вангечи, его старшая жена; Милиту, его младшая; двое поваров и сам Басу. Кто всё это устроил, мы не знаем, но пахнет старейшинами: вначале ведьма сотворила заклинание, а затем угрюмая рабыня собрала лунную кровь младшей жены, дабы распалить ходящих по крышам. Если ты ничего не знаешь об омолузу, то знай: их голод столь же чудовищен, сколь и ненасытен, а запаха крови всего одного человека им достаточно, чтобы охотиться без устали, пока не выпьют ее источник. Рабыня окропляет той кровью припасенные тряпки и ждет темноты, чтобы подбросить их к потолку. Те, кто бодрствовал, и те, кто ворочался во сне, должно быть думали, что слышат ливень. Но то была тьма, окутавшая потолок, тьма густая и непокорная, как волны. «Волны», так она и говорит, взмахивая руками, как волны о скалы, с эдаким шумом, грохотом и даже треском. А демоны, похожие на людей и черные как смоль, начинают выбрасываться с потолка, как, допустим, ты вылезала бы из озера. Носятся, прыгают и скачут по потолку, как ты бы прыгала по полу, и машут клинками, похожими на кости, и огромными когтями, похожими на клинки. Тьма клубится, а затем проносится по комнатам, вначале режа и кромсая плачущих рабов. Один ускользает, и тогда она кричит, что ночь пришла по все их души. Бунши пролезает в окно как раз вовремя…