Леопард колеблется. Усмешка на лице друга ввергает его в нерешительность, а то, что ее замечаю я, для него потеря лица.

– Смотри, в Конгоре я тебя дожидаться не буду, – говорит Следопыт и трогает лошадь с места. Лучник запрыгивает ему за спину. О’го молча отправляется следом.

– Сад-О’го, ты-то куда? – окликает его Леопард, но тот лишь пожимает огромными плечами и ускоряет шаг.

Испуганно притихшая девица держится теперь за мной. Вечер в обгонку нас уходит за лес, а Леопард всё смотрит, как просторы Темноземья медленно поглощают его друзей.

– Ты сам по Темноземью когда-нибудь хаживал? – интересуюсь я.

– Так, краешком, чтоб добраться до Нижней Убангты.

– И как?

– Удивляюсь, как не пропал.

– А что Следопыт?

– Он местность нюхом чует как хер жопу.

– Про нюх не знаю, а так верно.

– В каком смысле?

– До той стороны им не добраться, к бабке не ходи.

– Мы тут все взрослые мальчики.

– Это ты насчет себя или меня?

Я отъезжаю. Он за мной не направляется. Бунши тоже куда-то исчезла.

Работорговец Амаду говорил, что обогнуть Темноземье можно за два дня, но вот уже третья ночь, а мы еще не обогнули даже рог. Девушка так сыплет вопросами, что когда она говорит про какой-то «венин», я не сразу соображаю, что это ее имя. А она затем вспоминает имена всех скормленных Зогбану жертв на протяжении веков, и что всех их звали Венин. Всех тех девушек взращивали как благословенные подношения троллям, чтобы те не допекали их деревню; иными словами, односельчане растили ее этим поганцам на пищу. Желанием сбежать эта особа просто одержима. В первую ночь она спрыгивает с лошади, но подворачивает ногу и, вновь пойманная, завывает, что никому не лишить ее почетной участи. На вторую ночь Венин ведет себя хитрее. Дождавшись, когда я задремлю, она пытается улизнуть, но ее лодыжка оказывается привязанной к веревке, а веревка к лошади. Третий день и ночь я свою бедную лошадь щажу. Между тем к четвертой у нас заканчивается еда, а Венин только и делает, что назойливо скулит; я начинаю представлять, как разбиваю ей голову и варю из нее похлебку. Поздно ночью вокруг начинают кружить дикие собаки, но разбегаются, когда мой ветер – не ветер – подбрасывает одну из них в небо так высоко, что она не возвращается.

Ближе к рассвету я чувствую у себя на шее чью-то руку. Правда в том, что духи хоть и могут толкать, пихать и раздавать оплеухи, но сил им надолго не хватает. Вот и хватка, поначалу крепкая, затем исчезает как сдутая пыль.