«Мать амазонок – и та беззащитна во сне, что уж говорить про тебя».

Я какое-то время молчу, прежде чем найтись с ответом:

– Ты тоже.

Он смеется громко и заливисто.

– Какой бы ни была правда, тебе ее не разглашать, – говорю я.

«Отдай мне девчонку».

– Заткнись.

«Ну отдай».

– Заткнись, я сказала!

Так мы и тешимся до тех пор, пока не наступает рассвет, а мои крики наконец будят девушку.

В Конгор мы добираемся ночью, после шести дней пути в обход леса и еще дня, чтобы добраться до реки. Обогнув Темноземье, вы оказываетесь в самом узком месте и на самой короткой переправе от побережья к острову, как люди называют Конгор, хотя в сезон дождей город отрезается от мира всего на четыре луны. На эту реку стоит поглядеть, я помню времена, когда вода была Конгору сущим врагом. Дождей здесь выпадает немного, никаких наводнений не бывает, да и река здесь не особо большая. Сначала паромщик берет с нас доплату за лошадь, затем еще одну лишку за ночную пору, сказав, что может никогда больше не увидеть своих деток из-за того, что в поздний час едет в такой лихой и безбожный порт, как Галлинкобе-Матьюбе.

«Так ведь нам туда не надо», – хочу я сказать, но он меня игнорирует. Для себя я решила, что мы либо доберемся на этом плоту до квартала, а затем пограничными дорогами к месту назначения, либо заставим его высадить нас у канала Нимбе. Но не успеваю я выругаться, как он нас уже высаживает, а сам отчаливает c вороватым проворством. Возможно, он углядел в темноте мою насупленность и насторожился, но такое короткое расстояние по реке должно означать, что он высадил нас и бросил на берегу не иначе как возле квартала Таробе. Насчет безбожности он прав: сложно представить, чтобы добрые люди Таробе обрадовались бы, что безымянный плот высаживает у них в квартале каких-то проходимцев, тем более под покровом ночи. Я стараюсь не думать о том, сколько же лет прошло с тех пор, как я в последний раз видела этот город. Наверное, счет идет уже на столетия.

Бунши и работорговец указывали двигаться на восток по разграничивающей дороге, на второй взять направо, затем налево и еще раз налево, и так добраться до дома некоего человека в торговом квартале Нимбе. Этого человека она давно знала как южного гриота, хотя нынче он это отрицает с таким неистовством, что ей слегка не по себе. По дороге к дому я оглядываю квартал Таробе и не узнаю того, что вижу. Наивно было бы задаваться вопросом, с чего бы какому-то месту сохранять свое обличье на протяжении стольких лет. Но слишком уж многое кажется мне противоестественным. Фонари горят жиденько и редко в квартале, который раньше был столь ярок, что можно было перепутать ночь с днем. В какой-то момент я съезжаю с разграничивающей дороги на юг и чуть не попадаю в реку. В действительности это не река, а все тот же Таробе, однако целая улица с домами где на треть, где наполовину, а где и полностью ушла под воду. Мы так измотались, пока добирались до дома и его хозяина, что я, едва успев пожелать ему спокойной ночи и нащупать, где мне приклонить голову, падаю в сон.