Дикая дакка удерживает меня во сне, ибо где сон, там исцеление. Ванна из листьев черной сливы для открытых ран.

– Южане называют это ипутумаме, а мы килума, – поясняет она, внося в комнату колючее растение. Оно дает жизнь, исцеляет ее и продлевает, но никогда не забирает. Вместе с другими женщинами Ньимним рубит мясистые листья, делает из них густую массу и втирает глубоко мне в кожу, затем этими же листьями меня обертывают и дают взвар из родственного растения, чтобы прогонять заразу изнутри. Я просыпаюсь и, видя, что моя кожа вся позеленела, кричу, на что женщина мне говорит:

– Тихо, девочка, так оно и надо.

Как-то вечером другие женщины, видя, что я всё еще не могу применять свои руки и пальцы, выдавливают нутро из жука-волдыря и втирают его мне в кожу. Проходит всего несколько дней, а я уже сама могу держать чашку с отваром.

– Этот чай другой, – произношу я.

– Вот и первые твои слова, после «Ньимним» и «Долинго», – похвально отмечает женщина.

– Чай.

– Мконде-конде на Севере, умкакасе на Востоке. Это остановит твой разум, что убегает от тебя. Кожа – не единственное, что нуждается в заживлении, – говорит она со знанием дела.

Женщина Ньимним смотрит на меня, недовольная, но удовлетворенная.

– Твое тело завело тебя далеко, Соголон. Пора дать ему покой.

– Ты хочешь, чтобы я умерла?

– Нет. Ты знаешь, о чем я говорю.

Я этого не улавливаю, пока наконец не улавливаю именно это.

– Нет, – отрицаю я.

– Многие женщины там бесполезны. Ты знаешь, что есть способ, потому что ты его видела.

– Нет.