– У каждого тела есть свой предел и срок.

– Ты слышишь меня? Я не возьму никакого женского тела. Лучше умереть! Пусть смерть наступит первой.

– Смерть за тобой не придет, женщина.

– Тогда отрави меня.

– Если б ты собиралась умереть, ты была бы мертва уже давно.

В какой-то из дней, которых я не считала, я выбираюсь со своего ложа. Иду самостоятельно, но недалеко. В момент наклона я вдруг чувствую, как лопаются листья килумы, а сама думаю, что это кожа на моей спине. На другой день я совершаю большую ошибку, излишне резко повернувшись, и хрустит уже нечто большее, чем просто листья. Схватившись за бока, я вижу, что из четырех пальцев у меня на руках осталось по два. Никакое исцеление так и не смогло остановить срастание моих пальцев. Я с яростью дергаю руку, словно в попытке ее отбросить. На остальную часть моего тела я даже не смею смотреть. Ни разу.

– Мы купали тебя во всех целебных травах, мазали всеми притирками и настоями, пробовали всю магию земли, делали всё, чтобы кожа твоя растягивалась и шевелилась, но ты прогорела слишком глубоко, девочка, – говорит знахарка. – Волос тебе не вернуть. Твоя кожа всегда будет похожа на древесный уголь, а запах гари въелся в тебя настолько, что не покинет твоих ноздрей уже никогда. Но кое-что всё еще можно сделать.

Женщина Ньимним предлагает мне заклятие, и я это принимаю. В ту ночь ко мне в комнату приходят еще две такие, как она.

– Нет, это не одержимость, это что-то иное, – говорят они.

Как я хочу выглядеть? Да кем угодно.

– Пожилой женщиной из Миту, – подумав, говорю я.

Они описывают мне эту женщину. Подбородок квадратней, чем у меня, скулы выше и пошире, лоб большой и плоский, с морщинами, нос прямой и чуть торчащий, как у женщин из-за Песочного моря. Плечистая, рослая и сильная как бегущий гонец. В волосы вплетены сухие цветы и косточки, клыки и длинные перья ястреба. Затем на грудь мне наносят белую глину, прокладывают ее вниз к животу и смоченными пальцами делят глину на полоски. Другая женщина обматывает мне бедра разорванной кожей.

– Каждой душе, что будет на тебя взирать, предстанет женщина, описанная тобой и нами. Именно такой будем видеть тебя все мы. Но чарам не обмануть ни одно зеркало, или стекло, или железо, или медь, или реку, или лужу. Ничего, что использовала бы женщина, глядясь в них на себя. Такой будут видеть тебя все, но ты себя никогда видеть не будешь.

Перед тем как светает, в комнату входит все больше женщин, и еще, и еще; возможно, я вижу их всех в первый раз.

– Ты меня не помнишь, – говорит одна из них. У нее повязка на глазах, которых ее лишил муж. – После того как ты исправила причиненное мне зло, женщины научили меня видеть пальцами, ушами и носом, – говорит она, изящно разрисовывая глину на моей коже.