– Ну, тогда поедем, – проворчал киммериец, поднимаясь. – Армию я оставлю на Гонзальвио… Эй, подруги! Вставайте! Что-то вы совсем загрустили…

– Возмездие близится, Конан, – посеревшими губами произнесла Бёлит, глядя в одну точку. – Неведомые крепко разгневаны, я чувствую их ярость… Они выжидают, они хотят отомстить – но так, чтобы содрогнулись бы все преисподние!

Киммериец дернул щекой и ничего не ответил. Дорога их небольшой кавалькады до Тарантии прошла без всяких происшествий.

– Надо сказать, что молчание наших подружек пугает меня куда больше, чем все их беспрерывные ссоры, – признался как-то киммериец посланцу Крома. – Они словно овцы перед закланием – а достаточно знать, ну, хотя бы Карелу, чтобы очень сильно испугаться – до такого ее довести куда как трудно…

– Неведомые и впрямь гневаются, – одними губами, еле слышным шепотом ответил посланец Отца Киммерии. – И, Конан, тебе пора что-то решать. Я тебя не оставлю – но что я могу один?!

– На что ты намекаешь – что я и впрямь должен свергнуть своего собственного сына? – нахмурился киммериец.

– Я ничего не говорю. Надо мной Неведомые, хочется верить, не властны…

Конан мрачно усмехнулся, и отряд продолжил путь.

Тарантия встретила их небывалыми торжествами. Все мостовые на пути были выстланы самыми лучшими туранскими и вендийскими коврами; народ густо запрудил улицы, даже самая последняя лачуга украсилась цветочной гирляндой, а уж дома побогаче – те просто напоминали райские кущи.

Под нескончаемые приветственные возгласы небольшой отряд Конана продвигался к королевскому дворцу; наконец взорам киммерийца предстало это величественное здание, тотчас пробудившее целый сонм воспоминаний. Зенобия… Счастливые дни, когда страна отдыхала от войн и разорений под его, Конана, властью…

На широких ступенях пологой парадной лестницы, ведущей к застекленным дверям громадного Зала входящих, собрался цвет придворной знати. Конан видел и Просперо, и прочих вернейших своих сподвижников, собравшихся в столицу после одержания побед; видел облачившееся в торжественные ризы жречество… и не видел только одного человека – самого Конна.

– Кром! Что-то я ничего не понимаю… – пробормотал киммериец, спешиваясь и швыряя поводья конюхам.

– Все сословия благородной Тарантии просят Конана Великого проследовать в тронный зал, – торжественно провозгласил, подавшись вперед, Просперо.

– Старина, что тут за представления и где, во имя Митры, сам Конн? Он что, перебрал вина на вчерашнем празднестве и теперь мается головной болью? – Конан попытался обратить все происходящее в шутку, хотя сердце его уже ощущало тревогу.