Теперь его окружала мерно пульсирующая багровая мгла. Что-то глухо и тяжело билось где-то наверху, и ритм этих биений показался киммерийцу чем-то странно знакомым, успокаивающим, символом последней надежды, последней защиты…

А потом пришла боль. Упругие стены вновь стиснули его, и жестокие канаты незримых Сил потащили куда-то вперед, навстречу чему-то поистине ужасному.

Он попытался бороться… бесполезно; и кто же это так стонет где-то совсем рядом?..

Его извернуло, и теперь он словно бы скользил куда-то вниз по узкому, упругому тоннелю. Что-то теплое и липкое – кровь? – струилось по телу; непонятно, откуда она могла взяться – он ведь не получил ни одной раны?..

И стоны, эти рвущие душу стоны – почему они так волнуют его, слышавшего за долгую жизнь столько предсмертных воплей? Багровая тьма тем временем сменяется ярким светом, и тут тела его касается чья-то гигантская шершавая ладонь; а слуха потрясенного киммерийца внезапно достигает:

– У тебя родился воин, Моев.

Острое удушье; в попытках вдохнуть Конан напряг горло… и внезапно лишился сознания, успев лишь услышать напоследок злой крик новорожденного младенца.

Он спал? Было ли это настоящее забытье? Конану казалось, что он спит; и он пробудился от раздавшихся подле него голосов. Говорили мужчина и женщина, голоса их вновь показались Конану на удивление знакомыми.

– Он такой бутуз!.. – нежно, с материнской теплотой, говорила женщина. – Ни секундочки не полежит спокойно, вертится, дергается – словно ему самое меньшее месяц. А ест как! Тянет из меня все, аж больно…

– Я не сомневался, что это будет настоящий богатырь, моя Моев, – с ласковой гордостью произнес мужчина. – У него голубые глаза, как и у тебя… – Говоривший коротко рассмеялся. – Я хочу, чтобы его назвали Конаном; это хорошее имя для мужчины.

– Как пожелаешь, – отозвалась женщина. – Он твой сын, и тебе решать, как его назвать.

– Ладно! – что-то скрипнуло, как будто говоривший мужчина поднялся со старого лежака. – Мне пора в кузню. До вечера! Я постараюсь не задержаться.

Киммериец медленно открыл глаза. Над ним нависал закопченный потолок из кое-как пригнанных друг к другу брусьев, где тесно висели на вбитых крюках какие-то шкуры и домашняя утварь. А потом над ним наклонилось молодое женское лицо, и Конан с ужасом, запустившим свои раскаленные когти в самую глубь его существа, узнал собственную мать.

Только теперь он обратил внимание на то, что туго спеленат по рукам и ногам, тело не повиновалось ему – тело новорожденного младенца.

Конан закричал – как кричит смертельно раненный, окруженный загонщиками зверь, однако из его горла вырвался лишь плач.