Гуаньлинь выдала его… Киммерийца затопила волна горячего презрения, оттеснившая куда-то вглубь все остальные чувства, включая и страх. О, женщины! Даже будучи Богинями, они все равно остаются женщинами и готовы на все, лишь бы избавиться от постылого ухажера…

Киммериец приготовился. Для него шаги Старухи гремели так, словно мимо маршировал целый закованный в железо легион. Младенец по-прежнему сладко спал – однако Конан-старший ясно видел внутренности их дома, видел, как прямо подле колыбели из ничего возникла Старуха. Горящие глаза вперились в лежащего младенца, впалый рот задвигался, и сознания Конана достигли исполненные злобы слова:

– Наконец-то я добралась до тебя! Ты, вор, пытался украсть то, что принадлежало мне – и никому иному; и, клянусь Вечной Ночью, ты дорого заплатишь мне за это!

Киммериец промолчал. Мысленно он уже простился с белым светом; что ж, никто не минет смертного часа – так уж лучше так, чем кружиться в бесконечно повторяющейся карусели одних и тех же дней…

Старуха нелепо-патетическим жестом воздела руки, высоко подняв свою клюку; по серому посоху медленно заструился мерцающий поток бледновато-синих искр. А затем клюка наклонилась… и настоящий, старый Конан беззвучно закричал от пронзившей всего его странной тянувшей боли – как будто его разрывали на части.

– Твое настоящее тело у меня, голубок, – злорадно приговаривала Старуха, совершая какие-то пассы своим посохом. – Оно у меня, и я верну тебя в него… а потом мы славно позабавимся…

Терпеть эту боль было невозможно; однако Конан оказался лишен даже возможности уйти в спасительное забытье. Он ощутил, как безжалостные, грубые когти тянут его куда-то вверх, прочь из служившего ему тюрьмой тела; однако тела собственного он по-прежнему не видел. Вокруг расползлись непроницаемые облака серой мглы, и от этого становилось еще страшнее. Конан по-прежнему не мог пошевелить ни рукой, ни ногой; могучая, крылатая Сила несла его куда-то сквозь неведомые бездны, сквозь пространства, где не было ни верха, ни низа. Царила мертвая тишина – и всеобщая недвижность.

Полет сквозь миры длился довольно долго, а потом облака серого тумана внезапно разошлись, в глаза брызнул безжалостный, слепящий свет с раскаленного неба. Конан инстинктивно зажмурился – и все его существо взорвалось приступом безумной радости: веки подчинились ему.

Он лежал на сухой обнаженной земле, в той же одежде, что была на нем, когда Неведомые нанесли свой удар в Тронном Зале Тарантии. Рука киммерийца стиснула рукоять меча; преодолевая боль и ломоту, он заставил себя подняться.