Ухоженная аллея вела от дома, туда, где в метрах ста от дома и серело большое прямоугольное уродливое здание — свидетель чужих унижений и разрушенных жизней. Жизней в рабстве, бездарно растраченных на то, чтобы кто-то другой просто мог себе позволить еще большую роскошь. Впрочем, столь же бесполезную и никчемную. Я усмехнулся, выходя из машины и скользнув взглядом по двум столбам для экзекуций. Орден, как и прежние владельцы, оставил все тут без изменений, и на позорных столбах все еще болтались кандалы, а на самом солнцепеке посреди двора располагался ряд массивных колодок, в которых иногда сутками без воды и еды держали особо строптивых. Пожалуй, я догадываюсь, почему отец выбрал это место. В качестве демонстрации того, что все мы рабы и подневольные люди в той или иной мере. Что же, не могу не согласиться. Любой из нас находится в неволе ответственности, собственных принципов и амбиций, заблуждений, чувств или низменных инстинктов. Но все же теперь предпочитаю самостоятельно выбрать свои оковы и носить их добровольно. Моя тяга к Яне… нет, не тяга, неизлечимая зависимость — вот мои цепи, и теперь, когда я ношу их совершенно добровольно, они нисколько не тянут. А вот любую попытку навесить на меня новые или вернуть старые я терпеть не собираюсь. И намерен сказать об этом отцу прямо. И плевать на все его символичные декорации.

Я был и так уже изрядно заведен разговором с Вожаком по дороге сюда. Это краткое общение поставило меня перед фактом: от мааскохии нужно избавляться. И как можно быстрее. Вожак буквально стал источать яд, когда я потребовал ответа за его появление рядом с Яной в отеле.

— Эта самка опасна! — прошипел он. — Она сама и потомство, что она носит!

Все его призрачное тело разразилось такой суматошной пульсацией цветов, что мне пришлось прищуриться, чтобы просто не заработать морскую болезнь, наблюдая эту взбешенную радугу. Очень хотелось удавить его за каждое произнесенное в адрес Яны и ребенка слово. Но он еще будет нужен мне какое-то время, да и тратить энергию на борьбу с ним прямо сейчас, перед встречей с отцом непрактично. Ведь защищая свою жизнь, Вожак наверняка станет драться отчаянно.

— Она моя… женщина, моя жена, — сказал я, понимая, что в языке этих паразитов нет аналогов этих слов, и вряд ли ему это что-то скажет. — Поэтому неприкосновенна! Ты не смеешь приближаться к ней! Ни сам, ни заставлять никого из своих соплеменников! Больше никогда!

Отдавая приказ, я вдруг четко осознал, что он почти бесполезен. Ублюдок все равно постарается его обойти. Он буквально закусил на Яну. Это ощущалось хотя бы потому, что он позволил себе столь бурно реагировать, забыв о своем обычно сдержанном язвительном шипении.