— Она и тот, кого она носит, опасны для тебя! — сделал последнюю попытку паразит.

— Для меня или для тебя, Вожак? Боишься, что тебя живьем отправят на погребальный костер? Так не смей соваться и останешься цел.

Но на самом деле в тот момент я уже понял, что в любом случае в живых его не оставлю. Что-то в его ауре дало мне понять, что Вожак никогда не согласится с моим решением вернуть их в родной слой бытия и наверняка попытается напасть. Поэтому, как только в мааскохии отпадет прямая надобность как в силовом механизме, я его уничтожу, а остальных — пока не оклемаются и не выстроят новую иерархию — вышвырну из нашего мира и попрошу помощи Амалии в том, чтобы запечатать проход намертво. Как бы она ни осуждала меня за содеянное, в помощи никогда не откажет. Все. Конец истории.

Перекошенные двери барака были открыты настежь. Шагнув внутрь, я увидел в передней части длинный деревянный стол и такие же скамьи по обеим сторонам. Дальше было просто пустое пространство пола с остатками почти истлевшей от времени соломы и тряпья, больше похожее на обычную труху. Все, что сохранилось от самодельных спальных мест, которые рабы когда-то сами мастерили для себя, чтобы не спать прямо на земляном полу. Вот уж правда: чем богаче люди, тем жаднее. Мне случалось бывать и в других сохранившихся до наших дней рабовладельческих поместьях. Во многих, гораздо более скромных, чем это, владельцы озадачивались хотя бы тем, чтобы у их живой собственности была грубо сколоченные многоярусные подобия кроватей.

Он сидел спиной ко мне за этим пыльным старым столом, с привычно идеально прямой спиной и уставившись в дальний угол барака на мусор, служивший постелью сотням безвестных людей. Его поза казалась привычно уверенной, выражение лица нечитаемое, но что-то в его сцепленных руках, которые он положил перед собой на белесую от времени столешницу, выдавало подавляемые эмоции. Солнечные лучи просачивались сквозь рассохшиеся доски, из которых был построен барак, и делили все его внутреннее пространство на перемежающиеся большие зоны тени и узкие света. Обойдя и встав напротив, я заметил, что одна из этих полосок света легла на правую половину его лица, словно деля на равные части. Глаза его были прикрыты.

— Здравствуй, сын, — сказал он, не открывая их.

— Здравствуй. Последний раз сыном, а не братом Игорем ты называл меня перед тем, как отправить на год в инфернальный слой. А до этого даже и не припомню когда, — сухо ответил я.

— Да. Так и есть, — просто кивнул отец и открыл глаза.

Пробежался по мне привычным придирчивым строгим взглядом, словно выискивая слабости и изъяны. Впрочем, никогда по-другому он и не смотрел. Я опустился на лавку напротив и обвел помещение глазами.