Поднимался на второй этаж, настороженно прислушиваясь. Пока никаких посторонних шумов. Чтобы не шататься порожняком, перетащил труп охранника поближе к выходу, усадив его у стены справа от входной двери. Будет у меня за вторую подсадную утку. Так, теперь напрячь память: кто у меня там из охранников на входе. Гефрайтер и рядовой. Имён, естественно, я не знаю. Один, вроде, высокий и в возрасте. Второй темноволосый, коренастый с мясистым носом выщербленными спереди зубами. М-да, негусто… Стоп, но у меня же есть «язык». Чего я голову ломаю?

В кабинете гауптмана всё было без изменений. Ну да, времени-то прошло всего ничего. Так, кителёк долой. Отто он уже не понадобится. Рукава длинноваты, зато в плечах не жмёт. Бельишко? Та ну на хрен! Перчаточки? Замечательно. Фуражечка? Портупея? Я вгляделся в контуры своего отражения на оконном стекле. Сойдёт. Внизу я всё равно не дам охранникам меня толком рассмотреть.

На мой условный стук в дверь из допросной послышался хриплый голос Кирвавы:

— Петро? Заходи…

Я медленно распахнул дверь и наткнулся взглядом на ствол пистолета-пулемёта, смотревший мне точнёхонько в живот.

— Как вы тут, Бичо, не уснули?

— Всё шутишь, кацо.

Я оглядел допросную и отметил, что щуплый гефрайтер сидит с вытаращенными от ужаса глазами, опершись спиной о стол, а поперёк его ног лежит тело Кири. Мёртвое тело. Едва видимое из-за задравшегося воротника гимнастёрки лицо бывшего санитара было белее мела.

Я присел рядом с политруком, осматривая повязки на его стопах. Довольно сносно, учитывая, что перевязывал впопыхах. Но лицо… Кирвава напоминал Винни-Пуха, сунувшего голову в дупло с пчёлами. Едва проглядывающие через узкие щёлочки отёкших век чёрные блестящие буравчики глаз больше напоминали оружейные стволы в прорезях амбразур.

Видно было, что Мамука не терял времени даром: в свободной от пистолета-пулемёта руке у политрука был зажат кусок влажного бинта, который он то и дело прикладывал к отёкам на лице. Рядом валялась опустошённая фляжка Гюнтера.

— Примочки делаешь, товарищ младший политрук? — подмигнул я грузину.

— Что ещё делать, э? Петрэ, ты же ушёл воевать? А я вот сижу, ноги, щени, как колоды…

— Ничего, товарищ политрук, вывезем тебя. Ещё танцевать лезгинку будешь!

— Опять шутишь, Петрэ. Не надо. Безногий я теперь. Этот свинья постарался, щ-щени, — Мамука пихнул кулаком сапог Гюнтера.

— Ты мне лучше скажи, отчего Киря прижмурился? Я же уходил, он живее всех живых был.

— Э, не жалей! Гавно человек был, Петрэ. Ты ушёл, он в себя пришёл, так меня сразу уговаривать начал, сдать тебя и вместе у немцев награду получить. Свободу сулил. Еды от пуза. Совсем пропащий человек Киря. Вах! Мне, коммунисту, предлагал с фашистами договариваться! Гавно и есть.