— Так ты его…?

— А что делать? Гефрайтер в себя пришёл, а этот в его сторону поглядывать начал, завозился. А мне двигаться лишний раз, всё равно что нож в пятку воткнуть. Ну я ему шею и свернул, генацвале. А что, сильно нужен он тебе был?

— Да не особо. Вот гефрайтера я тебе поручу ещё на часик. Он нам очень нужен, проводником поработает. Ты как, продержишься, генацвале?

— Не переживай, Петрэ. Из этой комнаты он не уйдёт. Делай своё дело. С Семёном виделся?

— Да, он сейчас должен с Красновым и Добряковым разговаривать.

— Ох, заварил ты кашу, Петрэ. Немцы нам ни своих офицеров, ни охранников не простят. Да и уйти теперь твоей группе без шума не удастся.

— Заварил. Расхлебаю, генацвале. А что до офицеров и охраны, так их ещё найти надо будет. Как думаешь, Мамука, если мы трупы увезём и следы все за собой подчистим, что немцы подумают?

— Э-э-э… — опешил Кирвава, — не знаю.

— Правильно. И они не будут знать какое-то время. А кто им расскажет? Все свидетели уйдут в побег вместе со мной. Это единственный способ защитить оставшихся.

— Не знаю, разведка. Ты сам то в это веришь? Приедет гестапо. А они не будут церемониться. Запытают. Это не лагерные охранники. Им даже самим утруждаться не понадобится. Подручные Вайды и Могилы из людей душу вынут! Дальше только концлагерь, Теличко.

После слов Мамуки повисла неловкая пауза. И без лишних слов было понятно, что моя наивная надежда на то, что удастся обойтись малой кровью, очередная глупость вынужденного малограмотного попаданства.

Младший политрук поморщился, корка на отёкших губах треснула, потекла кровь.

— Не думай про это, Петрэ. Дай мне поговорить с Красновым и Добряковым. Есть мысль. Не получится тихого побега! Будет громкий. Молчи, разведка! Ты в плену сколько? Два месяца? А я почти год. Правильно ты тогда сказал Добрякову. Не будет нам жизни! Значит, нужно использовать ситуацию и получить шанс унести с собой в могилу побольше фрицев. Может, хоть немного нашим там, на передовой полегче будет, когда они сюда дойдут. А в моём селе после войны люди скажут: «Достойно ушёл Мамука, сын Шалвы, как мужчина, не сгнил бессловестной овцой!»

От волнения у старшего политрука полностью исчез акцент и перестали проскакивать грузинские ругательства. Мне стало стыдно. Вот этот человек, здесь и сейчас, в чём душа держится, почти без ног, готов рвать немцам глотки за мизерный шанс спасти хоть кого-то из пленных. А я всё выгадываю и высчитываю в тщетной и наивной надежде на адекватность лагерной администрации. И с чего бы ей быть адекватной в отношении людей, содержащихся в лагере. Для них все мы в лучшем случае — сырьевой ресурс. А неповиновение — повод отправить на тот свет как можно больше советских людей. Очнись, Гавр. Какое снисхождение и рациональность, ты ещё о милосердии вспомни, Миротворец!