Я почему-то двигался пешком, с каждым шагом ощущая упругое сопротивление субстанции, первично принятой мной за туман. Идя по ровной шершавой поверхности, я чувствовал, что на мне нет ни обуви, ни одежды. Но при этом не испытывал и тени дискомфорта от своего состояния. Разве что неясное предчувствие новых событий. Опыт общения во сне у меня уже был немалый, поэтому волноваться не было причин.

Странно, Смотрящий обещал, что появится теперь лишь в точке конечного рандеву с клевретами Хранителей. Да и то, ничего не гарантировал. Лишь высказал пожелания.

Теперь же я, похоже, снова впал в состояние медитативного транса. Лишь с тем принципиальным отличием, что инициатива исходила не от меня. Что это? Неужели решил показаться на свет тот самый невидимый кукловод, что настойчиво шарил ручонками в моём нейротроне, введя изменения, которым так удивился Лукреций?

Мысль интригующая, если, конечно, всё что я сейчас вижу, не является бредом переутомлённого нагрузками нейротрона. Кстати, а туман-то не везде равномерно упругий. Я попытался сменить вектор движения и упёрся в непроходимую стену, мягкую, податливую ровно на несколько сантиметров. Стоило вернуться на прежний путь — и вновь никакого сопротивления. Что ж, дело ясное. Таким образом меня направляют и недвусмысленно намекают: иди по пути наименьшего сопротивления, Гавр. Вот только, почему я всё же голый? Психологический приём? Индуцируют незащищённость, уязвимость?

Ответы не заставили себя долго ждать. Удивительно было наблюдать за медленно, но неотвратимо изменяющимся вокруг пространством. Туман начал редеть, сохраняя первоначальную структуру лишь в метре вокруг меня, заключая, таким образом, мою движущуюся фигуру в молочно-белую сферу, словно комок сладкой ваты вокруг деревянной ручки.

Продуктово-пищевые ассоциации ненавязчиво напомнили мне о так никуда не исчезнувшем чувстве голода. Истаявший туман открыл передо мной величественное зрелище необычного леса. Да, да. Не джунглей, не соснового бора или низкорослой балки, заваленной прошлогодними буреломами. Я бы сказал, Древнего Леса.

Каждое из деревьев было представлено великолепным уникальным образцом борьбы за существование. Богатырские стволы, величественные кроны и настоящие многоярусные шатры из листьев. Как я ни вглядывался как не пытался поближе рассмотреть эти чудесные растения, так и не смог узнать ни одного знакомого мне вида.

Величие и чужеродность — вот, пожалуй, две основные отличительные черты, которым можно было описать открывшуюся картину. Тем не менее лес не выглядел зловещим или недружелюбным. Скорее, скованным и отстранённым, погружённым в собственные тайны.