Недавнее фиаско с невыявленной пулемётной точкой на КПП показало, что в любые выверенные расчёты может вкрасться непредсказуемый фактор. Поэтому было очень радостно услышать от Семёна, что он всё же позаботился о непредвиденной смене содержания путёвки в Зеештадт и держал при себе несколько незаполненных бланков с печатями канцелярии для арбайткоманды.

Не откладывая дело в долгий ящик, Семён вписал новые данные, отметив, что машины следуют в Зеештадт из Цайтхайна с отделением лагерной охраны для того чтобы забрать с угольных разработок группу военнопленных, подлежащих госпитализации в лазарет по состоянию здоровья. Да ещё лаконичной аббревиатурой Typh в уголке документа украсил. Чтобы уж совсем любопытство у полицейских отбить. Что такое сыпняк здесь даже дебилам объяснять не нужно. Всё верно, лучше перебдеть.

Кабина Блица позволяла без особых неудобств разместиться всем троим. Форму пришлось приводить в надлежащий вид уже на ходу. Несмотря на мои тарзанные приключения, китель Шольца, как, впрочем, и бриджи с сапогами не претерпели серьёзного ущерба. Вода из фляжки и пара тряпок превратили нас троих во вполне приличных служак из охраны.

Я в роли всё того же обер-лейтенанта, Родин стал гефрайтером и унтер-офицер за рулём (Вергелес настоял на этом мундире, чтобы иметь возможность вместе с пистолетом-пулемётом носить ещё и кобуру с пистолетом на поясе. Разведчик произвёл впечатление чрезвычайно основательного человека, скрупулёзного в мелочах. Его сосредоточенный взгляд не упускал ни одной детали.

Именно Вергелес, растолкав меня через четверть часа после отправления, настоял на том, чтобы мы с Семёном тщательнее протёрли свои чумазые лица и привели в порядок сапоги. И не отставал от нас, пока результат его не удовлетворил.

— С этого момента будем говорить только по-немецки, товарищ Теличко. Сёма, тебя особенно касается.

— Чего это?

— Молодо-зелено! — ухмыльнулся Вергелес. Будучи старше Родина всего лет на пять, сержант сошёл бы Семёну за отца. Помотало мужика знатно. Похоже, ему каждый год лагеря пошёл как за десять лет.

Со второго захода уснуть удалось не так быстро, как хотелось. Я почти не заметил перехода от бодрствования сначала к удушливой дрёме, затем к глубокому омуту без сновидений.

Но омут вскоре сменился совсем иными ощущениями. Вместо спасительной темноты, меня вдруг окутал молочный туман, казавшийся вполне осязаемым, и такой яркий, что стало больно глазам.

Поначалу мне показалось, что я проморгал рассвет и мы въехали в зону настоящего густого утреннего тумана, но довольно скоро понял, что ошибся.