Мужские крики стихли быстро, а вот женщины визжали дольше. Особенно одна из них – остальные уже давно стихли, а она визжала и орала так, словно с неё живьём драли кожу. Ингрид изо всех сил сжала уши руками и билась головой о стену амбара, чтобы не слышать этих воплей, длившихся несколько совершенно чудовищных минут, но они всё равно проникали в неё, жгли, сверлили её мозг. В конце концов пятеро мужчин вышли на крыльцо. Один из них волок за волосы голую худую женщину, которая показалась Ингрид куклой, оттащил её подальше от крыльца и бросил посреди двора.

– Может, обыщем здесь всё, Шторм? – Обратился он к светловолосому. – Вдруг кто остался?

– И чёрт с ними. Я не прочь, чтобы кто-нибудь сообщил Хлорингам подробности. – Тот швырнул в открытую дверь факел, остальные побросали свои в окна. Ингрид до крови укусила пальцы, чтобы унять тряску, но тщетно: её тело тряслось само по себе. Ей было так страшно, что она уже почти не владела собой, хорошо, что инстинкт заставлял её сидеть тихо-тихо и не шевелиться. Убийцы вскочили на коней и исчезли. На псарне завыли собаки, заволновались и заржали лошади, закричала птица. Это привело Ингрид в чувство: бессловесных тварей следовало спасти, и девушка бросилась открывать сараи. Собаки бросились вон так, что едва не сбили её с ног; так же умчались лошади, козы, заполошно блея; убежала с рёвом и тяжёлым топотом корова, выкатив белки безумно вытаращенных глаз, куры вылетели из курятника, словно огромные голуби, выше всех летел петух. Ингрид, чувствуя страшный жар от горящего замка, сама побежала было прочь, но ей почудилось, что женщина, лежавшая посреди двора, шевелится, и она вернулась к ней, чтобы помочь, если надо – и завизжала от ужаса. Женщина, молодая, худая зеленоглазая кватронка, лежала неестественно вытянувшись: её насадили на жердь, воткнув в промежность. Она хрипела, изо рта лезла густая пузырящаяся кровь, а глаза смотрели прямо на Ингрид, полные ужаса и боли. На животе у неё было вырезано: «Шлюха Хлоринга».

– Мама… – Простонала Ингрид, отползая от женщины как была, на карачках. – Мама… Я не хочу… не хочу… – В доме что-то с грохотом рухнуло, и она, подскочив, как ужаленная, опрометью бросилась в лес, что-то бормоча, словно безумная и не видя ничего перед собой. Сколько она так брела, Ингрид не знала. По пути она то и дело дёргала себя за волосы и царапала себе грудь, бормоча: «Не хочу… не хочу… не хочу…». Когда кто-то окликнул её, она не услышала; лишь почувствовав, что кто-то прикасается к ней, она завизжала и упала в обморок.