– Я же как бы ее опекун теперь. – Сказал, пожимая плечами. – Отвечаю за нее. Может, сделать для нее что…

– А что для нее теперь сделаешь? – Хмыкнул Гарет. – Ее не только наследства лишили, но и опозорили так, что теперь ей только в монастырь. Можешь отправить ее в Разъезжее, там, правда, взнос большой, но у нее, как я понял, и наследство было не малое, и все теперь твое.

– А почему ей замуж нельзя? – Сильнее нахмурился Гэбриэл. – Не понимаю я порядков таких! Ее изнасиловали и оклеветали, почему она-то опозорена, а не клеветники и насильники, не понимаю я!

– Я тоже не понимаю. – Ответил Гарет. – Эльфы тоже не видят позора для жертвы в таких случаях. Весь позор ложится на насильника. Но ты что, людей не успел узнать? Сами бабы же и позорят больше всех! Многие мужики готовы понять такую девушку, пожалеть. Зато бабы – никогда. Нашу молочную сестру сама ее мать, кормилица наша, попрекала, называла порченой. «Сучка не захочет – кобель не вскочит», «Сама виновата, нечего было задом перед мужиками вилять», и прочее дерьмо в таких случаях так и прет изо всех поганых ртов. Ей не муж, Младший, ей ее соседки житья не дадут. Да и муж в злую минуту нет-нет, да и попрекнет. Ты же сам с Алискиным ссоришься порой и язык-то не сдерживаешь!

– Не я, а она! – Тут же завелся с одной искры Гэбриэл. – И вообще, Алису не надо к этому приплетать!

Братья замолчали, и несколько минут ехали, погруженные в собственные невеселые мысли. И оба знали, о чем, точнее, о ком думает второй. Это имя они, не сговариваясь, вообще не заводя речь об этом, решили не упоминать в своих разговорах вовсе. Мария все еще стояла между ними, даже не смотря на то, что Гэбриэл в душе решил, что она принадлежит его брату, а он навеки отказывается от любых тайных мыслей о ней. Что бы он ни решил, но оставался их общий ребенок, и оставалась сама Мария, по-прежнему прекрасная и невыносимо-желанная. Гэбриэл знал так, словно брат прямо сказал ему об этом, что и с Ингрид Гарет закрутил в надежде, что маленькая кватронка вытеснит Марию из его сердца… И не хуже брата знал, что это нереально. Такая, как Мария, была одна во Вселенной. И забыть ее было невозможно.

Гарет думал точно о том же самом. И о том, как простился с Марией. После Великой Ночи он не навещал Тополиную Рощу, хотя очень хотел – боялся. Стыдился своего порыва, стыдился своих слов, сказанных наутро, и себя самого. И не мог забыть, как Мария сказала: «Может, вам обоим не из-за чего переживать, а вы огород городите на пустом месте?». Герцог убеждал себя, что в их отсутствие прибудет, наконец-то, Килмоэль, заберет свою племянницу, и Мария заживет в Таурине или Эльфгарде, в любом эльфийском городе восточного побережья, как эльфа, со временем создаст с каким-нибудь эльфом семью… И что он, Гарет, будет этому только рад.