Но сейчас этот страх отступил на время: все мужчины семьи, и София тоже, боялись за герцогиню. Все помнили, как она убивалась по своим дочкам, как тяжко перенесла это горе. Ее сыновья обожали мать, и сейчас все их помыслы были обращены на нее. Первый взрыв отчаяния при страшном известии был ужасен, герцогиня кричала, падала в обморок, билась в истерике, и лекарям пришлось пускать ей кровь и накачивать ее успокаивающими микстурами. Теперь она внешне казалась спокойной, опустошенной и подавленной, и ее мужчины надеялись, что она смирилась с потерей, как бы ужасна она ни была. Герцог и его сыновья были не глупыми, но довольно простыми и незатейливыми людьми; из тех, кто умеет сильно чувствовать, но не умеет ни выразить как-то свои чувства, ни утешать, ни понять. Их сострадание обычно выражалось в бессильном созерцании слез и мук тех, кого они искренне любили, и безгласном и бесплодном сочувствии. Любой из них мог избить обидчика, зарубить злодея, наорать, угрожать – но не утешать. Но кого они могли наказать сейчас? Им сообщили, что Вэл выпил лишнего и стал расхаживать по парапету, чтобы похвалиться своей ловкостью, но не удержался и сорвался вниз. И причин не верить в это у них не было. У герцога в голове не могла даже возникнуть мысль, что кто-то, даже Кенка, мог бы причинить намеренное зло его сыну! Он и теперь винил Кенку в том, что тот не удержал его сына от пустой похвальбы. Но кто из них в юности так не делал?!

В распахнутые ворота ступила пара гнедых коней, которых вел под уздцы их человек с траурной лентой на шляпе. Герцогиня задрожала, крепче вцепившись в руку Софии, издав какой-то сдавленный звук, напугавший ее мужчин. Эрик подался к матери, герцог помрачнел еще больше. Сына он любил – он всех своих детей любил и безумно гордился и ими, и женой, которая подарила ему таких сыновей. Кто еще на этом Острове мог похвастать такими парнями?! Кони щелкали подковами по плитам, гремели колеса скорбной повозки с накрытым ковром гробом. Позади ехали верховые, тоже с траурными лентами. Герцогиня с ужасом смотрела на то, что было накрыто ковром. Неужели там ее мальчик, ее Вэлери, такой живой, такой веселый, проказливый, любящий и ласковый?! Да нет же! Этого не может быть!

– Этого не может быть! – Воскликнула она вслух. – Нет же, нет! Аскольд, скажи им, что там не Вэл! Они напутали…

– Мама… – Эрик взял ее за плечи, София, сдерживающаяся из последних сил, закрыла лицо руками.

– Аскольд! – Закричала герцогиня, вырываясь. – Прикажи им, прикажи им убрать это, это не Вэл! Мой мальчик жив, жив!!! – Она кричала, срываясь на визг, билась, запрокидываясь, ноги нелепо подламывались, и она повисала в руках своего сына, и видеть и слышать это было невыносимо-тошно для всех, кто здесь присутствовал, включая слуг. Алиса рыдала, с ужасом и жалостью глядя на нее и не зная, что делать. Герцог стоял неподвижно, как скала, лицо, мрачное, суровое, было неподвижно.