Эх. Отец знал, чем закончатся мои каникулы. Да что там – он знал все эти годы, с мгновения моего зачатия и даже ещё раньше – знал, где и как закончится моя жизнь. И ни разу даже не обмолвился. Я не верил. Не хотел верить. Но с каждым шагом сомнений становилось всё меньше, складывались воедино кусочки паззлов – я никогда не стремился причинять боль кому-либо, отец никогда не стремился запускать меня в вирт, – и с каждым шагом словно просыпалось что-то глубоко в душе и понукало сделать ещё один шаг…

…с той минуты каждый, кто хоть раз побывал в вирте, опустошался ещё сильнее. И ещё сильнее стремился обратно в вирт. И жаждал ещё более жестоких игр. Вирт стал как наркотик. Жертвы там очень быстро выгорали, а «игроки» становились всё ненасытнее…

Я видел следы Филипа повсюду. Они были всегда – чёрные кляксы, скользившие за игроками, одобрительно похохатывая и предлагая помощь, когда кто-то не решался на ужесточение игры. Конечно, раньше они виделись не в виде клякс – в виде разных существ, в том числе, в виде пресловутых «хренокрылов». У меня от этих «помощничков» всегда мурашки по коже бежали, но теперь… теперь я вообще смотрел на них другими глазами.

Не имеющий врагов, вирус Филипа быстро разросся, самообучился и стал хозяином вирта. Отравой, кормящей пустоту в людских душах. Когда отец обнаружил обман, было уже поздно. Неонила в то время уже жила в Заповеднике, а Филип оброс таким количеством сторонников и приобрёл настолько прочную славу «спасителя человечества», что любого, кто выступал против него, немедленно записывали в предатели. В том числе – и председателя мирового правительства. Отец мой тогда еле удержался у власти, притворился, что согласен с Филипом во всём. Узаконил даже вирус Филипа. И поехал в Заповедник…

…пятеро из нас – самых молодых – тогда ушло в большой мир. Якобы, мой сын их сагитировал, и они раскаялись. Для отвода глаз. На вторую полосу, конечно, не под купол. Их долго проверяли, исследовали, следили… В итоге, сочли благонадёжными. Только одна девочка сломалась и оказалась в салоне…