Дима, наконец, разогнулся, осторожно прикрыл свою дверь, тем не менее, не задвигая щеколду, мучаясь в сомнении: бежать за ними сразу или немножко подождать? Но, убедив себя, что хохотушки ещё по пути могут обнаружить любовный вкладыш, решительно кинулся вдогонку.

Он почти угадал в своих предположениях. Девочки, только добравшись до своего диванчика и раскрыв книгу, с неким изумлением и явным любопытством вынули записку и на пару принялись её читать.

К тому моменту, когда молодой человек добрался до смотровой дырки в спальню Анны, две великосветские дурёхи уже находились в истерике. Мари, тыча пальчиком в строки сердечного послания, сквозь безудержный смех глумливо цитировала строки на издевательские лады, а молодая королева, держась за живот, каталась по подушкам, то и дело, норовя свалиться на пол.

Дима в своих расчётах мог предположить литературный провал в любом виде, но только не в таком. Его мозг буквально взорвался в негодовании. Злость взревела внутри от издевательского смеха, от растоптанной самооценки, от унижения и от мерзкого осознания заплёванности собственной души.

— Ах вы, сучки малолетние, — прошипел непризнанный поэт оскорблённой чести.

Что такое унижение, Дима ещё из прежней жизни не забыл. Но это было нечто иное. Оно не порождало чувство — конец всему. Оно образовывало взрыв ярости и злости, не совместимых с жизнью. При этом не для него, а для кого-то другого, оказавшегося под горячей рукой.

Все мышцы до предела напряглись, и взбешённый литератор уже хотел было ворваться к этим безмозглым и бессердечным дурам и порвать их, как Тузик грелку. Безжалостно поубивать мокрощёлок, затем жалостливо убиться самому. Но не успел. Его остановила громкая реплика Мари, вскочившей на колени и потрясывая его шедевром словно белым флагом при сдаче в плен.

— Я придумала! — перестав резко смеяться и изобразив на милом личике предвкушение чего-то сногсшибательного, замерла хохотушка, — Давай подсунем это любовное признание старой жабе. Адресата здесь нет. Подписи нет. Подкинем и понаблюдаем за её реакцией. Вот смеху то будет!

Анна тоже перестала корчиться в судорогах и, цветя улыбкой от уха до уха, задумалась, что породило на милом личике маску неадекватной душевно больной, обрадовавшейся приходу любимого «врачика».

— Представляешь лицо старой Медичи, когда она это получит, — продолжала подзуживать фрейлина королевы, — старуха, на которую мужчины уже лет сто как на женщину не смотрели, в надежде на чьё-то непонятное внимание изведётся в муках предвкушения. Влюблённая старуха — это же такая потеха!