— Давай, — решительно села Анна, но тут же с некой насторожённостью продолжила, — только я сама не понимаю от кого послание. Никто из моих поклонников не обладает таким изысканным почерком. Это кто-то новенький.

— Да и бес с ним, — не успокаивалась Мари, — тебе, что стареньких мало? К тому же, если он не подписал, кому и от кого, сохраняя инкогнито, то это наверняка не последнее его сочинение. Найдём потом.

— Согласна, — уверенно встала королева и принялась облачаться в накидку.

Вот тут Дима, находясь в растрёпанных чувствах по поводу убийства невинных с виду, но, по сути, виновных в своих злодеяниях грешниц, начал действовать на голых инстинктах самосохранения. Понимая, что его вот-вот застукают, а это будет соответствовать чуть ли не постановке автографа на анонимное произведение, он рванул что было мочи к себе в коморку, с единственной мыслью: только бы не попасться.

Но, закрывшись и рухнув в морально зажёванном изнеможении на кровать и проследив на слух проход заговорщиц из своей половины на половину королевы-матери, лютая злость с обидой вернулись на круги своя. Только за это время остыли, превращаясь из испепеляющих в леденящие.

В голове Димы вспыхнуло озарение. Он неожиданно понял, почему месть — блюдо холодное. Да потому, что она не имеет простой задачи по убиванию обидчика, а подразумевает эстетическое наслаждение длительностью процесса разложения кровного врага заживо, в нескончаемых физических муках и уродующих душу мучениях.

Обида — укол, а месть — длительные муки боли от раны, заражения и последующего гниения, переданные в ответ на укол обидчику. И ещё он понял, что для того, чтобы мстить, требуется быть отъявленным садистом. Хотя, вроде как он этим никогда не страдал.

Тем не менее, когда нескончаемо смеющиеся замужние, между прочим, женщины с раннеподростковыми комплексами прохихикали обратно на Луврскую половину, в голове у молодого поэта раненой души уже вполне целостно сформировался план жестокой мести. Притом, как и в первом варианте, он решил преподнести её в том же эпистолярном жанре. Только на этот раз в грубой прозе с элементами ужаса.

Дима, уже не воруя, как раньше, а нагло грабя спящего в обнимку с бочонком монаха на очередной лист бумаги, тут же пристроившись со святым отцом за одним столом, принялся отвязно на ней сквернословить, используя при этом и перо, и чернила, принадлежащие самой Святой Католической Церкви.

Писал исключительно матом. Русским матом. Как думал, так и писал. Вот только на бумагу ложился изысканный шрифт французского языка, оставленного в последних настройках.