Используя всего три слова, означающие половые органы мужчины, женщины и процесс их единения, искусно варьируя при этом всеми мыслимыми словообразовательными формами русского языка, Дима умудрился в считанные секунды безостановочно испещрить ажурным текстом целый лист и остановился, когда бумага кончилась.

Отложил перо. Твёрдо взял махровый женоненавистнический труд в руки. Как и положено, встряхнул расправляя. Внимательно прочитал, тут же автоматически переводя иностранную вязь обратно на головной русский, с каждой строчкой принимая всё более тупое выражение лица, и в конце заплакал. Все его труды пошли коту под хвост.

Только сейчас он осознал, что великий и могучий русский язык — это рупор истины каких-то богов-пришельцев. Поэтому ни на один человеческий земной язык даже приблизительно не может быть переведён. Не получится.

Та околесица, что предстала его глазам на возвышенном французском, выглядела дословной стенографией, снятой с дворовой песочницы при разделе песка малолетними детёнышами на прогулке, пока мамаши, дымя вейпами в сторонке, занимались более важными разговорами, каждая, стараясь навесить на себя ценник социальной значимости с астрономическими цифрами в зависимости от арифметических способностей.

Единственное что понравилось молодому человеку при обратном переводе текста, это выражение «да в рот тебе нехорошо», что даже при отсутствии мата выглядело вполне жёстко и убойно. Почти по Матери. Но тут следует признать, что внушительность этого выражения прямо пропорциональна степени испорченности реципиента.

После утирания слёз бессилия, как и положено ранимому классику — труд сжёг, а с ним сгорели и последние негативные эмоции. Улёгся на кровать и заставил себя думать, чего от него постоянно и безрезультатно старалась добиться адская училка разврата всё время пребывания в потустороннем виртуальном мире.

Дима: — Думай, Дима, думай. Нужен какой-то неадекватный ход. Что-то такое, что выбило бы Анечку из состояния детской инфантильности. Напугать? А чего она может бояться до смерти?

И тут мыслитель резко сел, неожиданно вспомнив характеристику Анны, выданной ему Джей ещё в карете.

Дима: — Она боится кары небесной. И что? Предстать пред ней в роли Бога-творца? Но, где Бог и где разврат. Как я её в роли Бога совращать стану?

А вот на этом месте молодой человек даже вскочил на ноги. Ему в голову пришла новая идея, показавшаяся исключительно плодотворной в его распутном деле.

Дима: — Бога вряд ли. Не потяну. А вот его антипода — запросто. Сыграть исчадье ада, погрязшего в разврате и похоти, да любому бывшему сидельцу студенческой общаги — это всё равно что выступить зайчиком под ёлкой в детском саде на новогоднем корпоративе. Как два пальчика, то есть как шортики на лямках описать.