Всепоглощающий дурман,

Я душу положу к твоим ногам

За страсти ночь в твоих объятьях».

Ещё раз внимательно перечитав, выискивая грамматические ошибки и на удивление, не находя их, Дима аккуратно сложил листок и спрятал у себя в коморке.

Сходив за ужином, хозяин лавки с корзиной еды притащил связку букинистического пополнения. Новое поступление разбирали вместе. Вернее, Сёма разбирал, тыкая указательной сосиской, на какую полку и куда конкретно расставлять, а Дима разносил и устанавливал, стараясь придать презентабельности новинке, выделяя особым положением среди остальных.

Одну из принесённых книг монах с трепетным благоволеньем погладил по обложке и, кривляясь жирной пьяной физиономией, стараясь изобразить на ней подобие умильной улыбки, со словами:

— А это для красавицы королевы Анны, — самолично водрузил облюбованный фолиант на полку себе за спину.

Дима: — А вот и почтовый ящик. Обстоятельства, а скорее сама Суккуба подталкивает на действия. Да шут с ним. В конце концов, у меня тут день сурка. Подсуну письмо в том варианте, какой есть. Если что, на следующей попытке усовершенствую.

Улучив момент, он незаметно для монаха подсунул любовную записку в предназначенную для Анны книгу и со странным волнением, присущим, пожалуй, только артистам сцены, выходящим на суд и казнь перед зрительным залом, принялся маятником ходить из угла в угол, не находя себе место ни в одном из них.

Странно. Он переживал не за отношения с королевской девочкой, за которые почему-то был уверен, а за то, как Её Величество воспримет его творчество. Ведь созидал он своё произведение в творческих муках, с эмоциональным переполнением чувств, от всей души. Дима хоть и понимал где-то на заднем плане, что сочинил бред сивой кобылы, но это был ЕГО бред, рождённый в созидательном креативе. И оценка Анны от того была для него важнее приглашения в свою постель.

Поэт-любитель нисколько не удивился, когда буквально минут через пять в проходную спальню настойчиво постучали.

Дима: — Кто бы сомневался, — грустно подумал молодой человек, прекрасно понимая, кто пришёл и зачем.

С чувством обречённости и ощущая задницей всю фатальность своего литературного провала, Дима пошёл открывать. Склонился, пропуская двух девиц, не обременённых тяжестью поведения, стараясь не смотреть на постоянно хихикающих по любому поводу, в том числе и при виде его молоденьких особ нежно девичьего периода жизни. Заодно пряча собственное волнение от предстоящего нелицеприятного экзамена по высокой поэзии.

Благо, Анна и Мари долго не задержались. Схватили книгу, словно эстафетную палочку при передаче этапа, и, продолжая демонстрировать смех без причины, как признак дурачины, прошмыгнули обратно в тёмный проход, на этот раз неожиданно громко хлопнув дверью. После чего хихиканье разразилось откровенным парным гоготом, абсолютно недопустимым при королевском дворе никакими нормами этикета.