Их квартира, всегда стерильно чистая, словно больничная палата, носила следы дикого погрома либо полицейского обыска. Ему пришлось пробираться через груду барахла, разбросанного по всей прихожей. Включив свет — в квартире царил полумрак, — он увидел, что ходит по собственной обуви, по одежде, сорванной с плечиков, по белью, рубашкам, вытащенным из гардероба и нарочно скомканным, по грудам книг, вышвырнутых из книжного шкафа. Как во сне, он добрался до двери спальни, а открыв ее, понял, почему даже самые интеллигентные люди становятся иной раз убийцами, хотя прекрасно понимают, что это прямой путь в руки исполнителя.

На просторном французском диване — здесь он в первые годы их брака не раз занимался любовью с Маркетой, а последние нежно обнимал ее, причем их семейное ложе ни разу не осквернила ни одна любовница — лежала, совершенно голая его собственная жена, переплетясь с худым патлатым парнем, который годился ей в сыновья, а при некотором воображении — даже во внуки. Заметив мужа, она не выказала ни малейшего испуга.

— Доброе утро, — сказала она язвительно. — Сваришь нам кофе?

То, что случилось после, он вспоминал, как сквозь туман. Ясно помнил одно: он ударил жену впервые в жизни, а ее хахаля протащил за волосы к самым дверям гостиной; когда же вопли патлатого стали невыносимы, он заткнул ему рот первым, до чего смог дотянуться — парой своих носков, — и огляделся по сторонам.

— В кладовке, — сказала Маркета, даже не поморщившись от оплеухи и наблюдая за происходящим с дивана, как с трибуны стадиона, — столько бельевой веревки, что тебе хватит перевешать в доме всех. И себя заодно обслужи, у тебя же лучше всех получается, а то еще попадешь в плохие руки.

Повешенный, — засмеялась она с ненавистью, — вешатель!

— Хватит его одного! — прорычал Влк. — И держу пари, что отделаюсь условным сроком!

— Это вряд ли. — Она расхохоталась во весь рот, и он заметил, что у нее из десен сочится кровь. — Я себе мальчика подобрала — лучше не придумаешь.

— А вот сейчас он станет девочкой! — рявкнул Влк и тюкнул свободной рукой бутылку из-под вина, которое эти двое, видимо, выпили во время прелюдии, а может, и пока трахались. — Для кастрации и осколка хватит!

— Это, — сладко промурлыкала Маркета, — единственный сын министра внутренних дел, он приходил проситься в твое училище.

Во имя чести Влк готов был пожертвовать и карьерой, и свободой, но училище… училище оставалось превыше всего, и сейчас он как никогда понял это; оно хоть и было его детищем, но в то же время ему не принадлежало, как не принадлежит художнику созданный им шедевр. Измена Маркеты была тем коварнее, что метила в его ахиллесову пяту. Он отшвырнул ставший ненужным осколок, плюнул гаденышу в глаза и пошел в душ. Когда он вернулся, юный прелюбодей уже исчез, но Маркета по-прежнему лежала в той же бесстыжей позе.