— Ап! — воскликнули хором Альберт, Франтишек, Петр и Павел; первые двое ухватились за конец веревки, свисающий на пол, и плавно, без рывков, потянули на себя, близнецы же, подтолкнув груз вверх, немедля поспешили на подмогу товарищам. Шимсу — он так и остался в позе Будды — быстро и вместе с тем бережно подняли, он повис прямо над головами ребят. У него перехватило дыхание, парализовало голосовые связки, и тут… тут-то дело чуть было не застопорилось. Шимса поднял руки… но в этот момент перед его выпученными глазами возникло, и очень близко возникло — вот она, известная особа, обрадовался он, которая даст указания! — такое бесконечно любимое лицо.

Лизинки. В его сознании, одновременно угасающем и воскресающем, а оттого лихорадочно-сумбурном, мелькнула надежда: вот-вот он наконец пробудится от кошмарного сна и возвратится в прекрасную действительность. Ему послышался плеск воды, и он догадался, что заснул у себя на даче, убаюканный прикосновениями теплой воды и девичьего тела, которое все еще ждет его. От удивления руки его сами собой опустились и наткнулись на восставший член. Смешно вспомнить, как перед ним маячил призрак импотенции! Вот он сжал ее нежные груди, но это было уже новое — и последнее — видение, — видение, потому что.

Лизинка, стоя на баке, сама сжала левой рукой его подбородок, а правой затылок и тут же четко, словно по-писаному, сделала "триктрак".

— Ну, это уж слишком! — возмущенно сказал Влк, хотя прекрасно понимал, что вахтер тут ни при чем. У него в ушах все еще звучали восторженные овации, крики "браво!" и "бис!", ладонь хранила тепло бесчисленных рукопожатий, а сердце переполняли ранее неведомые чувства. Когда вместе со зрителями и вслед за Доктором сам председатель комиссии встал, чтобы аплодисментами вызвать автора-педагога на сцену, на Влка нахлынула волна гордости, — той гордости, которая не имеет ничего общего с пустым тщеславием, а служит подчас единственной наградой истинно великому мужу; примерно так же, мнилось ему, гордился собой Микеланджело, отсекая последний кусок мрамора от статуи Давида, или Нобель, глядя на развалины своей лаборатории и сознавая, что он изобрел-таки динамит, а теперь не за горами учреждение премии, которая еще громче прославит его имя. Влк ничуть не преувеличивал. Все поздравлявшие друг за другом повторяли, что отныне день 30 июня знаменует начало новой эпохи в культуре, и он вполне правомерно сравнивал себя с другими признанными всем миром великими творцами.

А какое необыкновенно теплое чувство стал он испытывать к своим ученикам! Неожиданно они — Влка особенно тронуло, что среди них был и Шимон, — окружили его и враз принялись — именно в этот момент Доктор торопливо извинялся, что государственные обязанности не позволяют ему дольше делить с Влком его радость, а бывший прокурор твердил, что это он привел его к славе своим фантастическим предложением, ибо на пепле Хофбауэра, заявил он, ухмыляясь, можно было нагадать еще меньше, чем на кофейной гуще, — принялись в полном восторге подбрасывать его к потолку (пролетая мимо лица Шимсы, Влк смог теперь убедиться, что чисто сработанный «триктрак» и в самом деле способен удержать распухший язык во рту). Он забыл о конфликтах и плохих оценках, о мелких шалостях и горьких разочарованиях. Его подбрасывали честные и достойные юноши, которые весь год с готовностью доверялись его рукам, словно послушные и чуткие музыкальные инструменты, и без них его грандиозная симфония никогда бы не прозвучала. Жаль, что со всеми, кроме Лизинки и Альберта, придется расстаться, и он тут же решил что-нибудь придумать — может быть, стажировку, а может быть, аттестацию, — чтобы не потерять их навсегда. Перед его мысленным взором прошествовала ликующая колонна будущих выпускников, возглавляемая им самим и сегодняшними первопроходцами, все — в нарядных одеждах и с венками…