— C'est tres interessant et tres joli![73] — восторженно воскликнул, с трудом пробившись к нему, чужеземец. Расчет Влка оказался верен — гость пустился рассказывать, как в его «patrie» приговоренные к смертной казни и сегодня еще "primitivement"[74] уходят в дикую чащу, где их пожирает "quelque animal",[75] и ко всему прочему "sans controle".[76] После увиденного здесь он предложит — гость перешел на английский — "to my uncle, the President",[77] в обязательном порядке ввести «hanging». Его "homeland",[78] продолжал он, еще пока не "comfortable enough",[79] чтобы он мог позволить себе пригласить туда "masters of know-how",[80] как он назвал исполнителей-советников, тем более такую — он высунул язык в сторону Лизинки и приложил к нему оба указательных пальца, видимо выражая таким образом свое восхищение, — но, может быть, его "splendid idea"[81] окажется кстати. Тут он, разволновавшись, стал перескакивать с языка на язык, в том числе и на родной, предлагая, чтобы его "patrie"[82] поставляла "bananas and coco-nuts"[83] в обмен на "urdli manghi penghe"; пытаясь растолковать это непонятное выражение, он все время показывал на обработанного Шимсу, а потом наконец взобрался на мусорный бак и коснулся пальцем «шимки». Идея экспорта готовых к употреблению удавок заинтересовала Влка, а представитель Нестора обещал ее изучить; как-никак государство могло бы обменивать экзотические фрукты всего лишь на ловкость рук и кусок веревки.

С каким удовольствием Влк поделился бы своей радостью с кем-нибудь из семейства Тахеци! Но доктора Тахеци нигде не было видно, а девушка находилась в плену у матери, деда и почти всех почетных гостей: в обстановке всеобщего восхищения председатель комиссии не отважился поставить ей иную оценку, кроме отличной, признав ее тем самым королевой экзаменов. Но когда даже иностранец, окинув Лизинку алчным взглядом, спросил, "is that hang-girl single?" — Влк испытал укол ревности и жгучее желание бесцеремонно растолкать всех окруживших девушку гостей, чтобы немедленно запереться с нею в кабинете. Он отогнал эту мысль — несолидно как-то, ведь они договорились наверняка, а ему предстояло решить сначала другую суперпроблему. Вот и пришлось утешаться тем, что вскоре он сможет поведать о своем триумфе Маркете. Но дело опять затягивалось — все из-за той же таблички "Я У ЗУБНОГО ВРАЧА", уже в третий раз преградившей ему путь.

С минуту он тупо разглядывал ее, словно не веря своим глазам. Потом промчался по лабиринту обратно и в фойе суда начал, вопреки обыкновению, кричать на вахтера, который ничем не мог ему помочь.