Кучер причмокнул, щелкнул черным кнутом, белоснежные кони, запряженные в экипаж, сорвались с места, словно ищейки, учуявшие зайчонка, и карета принца помчалась вперед, виляя, подпрыгивая на булыжнике мостовой.

– Что ты! – рассмеялся Патизиф. – Готов поклясться: никаких, кроме зеленых, ты среди них не найдешь! Из-за войны ни одна дама в Вере не посмеет явиться ко двору одетой в другие цвета!

Караульные у задних ворот, вытянувшись в струнку, отсалютовали призрачной упряжке, галопом пронесшейся мимо. Говоря, что его охотничий домик (ибо именно в охотничий домик посреди императорских лесных угодий карета их и привезла) находится всего в лиге от города, Патизиф солгал: к концу утомительной, затянувшейся не на одну стражу скачки кони в упряжке едва переводили дух, а бока их покрылись пеной белее их собственных шкур.

Однако выглядел домик на славу. При виде высоких печных труб среди густых зеленых деревьев императорского леса девочка пришла в восторг.

– Ты вправду здесь и живешь? – не сводя с домика завороженного взгляда, прошептала она.

– Это – так, загородная хижина, – отвечал принц. – У меня и в городе небольшой домик есть, но здесь вам будет удобнее: каждому найдется отдельная комната.

Вечером на вершине высокой вишни закричал козодой, невдалеке, славя подлунный мир, завел нежную песнь соловей, и принц Патизиф повел преобразившуюся девочку гулять, любуясь ликом Луны, поднятым в небо неторопливым вращением Урд, по дорожкам небольшого причудливого садика (а садик тот собственноручно разбил и вырастил несчастный дед принца, оплакивая ушедшую из дому и сгинувшую в странствиях жену). Какие бы ароматы ни источали в тот вечер шпалеры с алыми розами и вянущие незабудки, терпкий мускусный запах распущенных волос девочки казался принцу куда приятнее. Какие бы сладкие песни ни пели птицы, незатейливые посулы принца казались девочке куда слаще.

Оба думали, будто остались наедине. Однако весь этот вечер кое-кто не сводил с них недреманного любящего взгляда. Пока девочка с принцем шагали по усыпанным мелкой галькой дорожкам среди безмолвных островерхих оградок цветочных клумб, мудрый Время вслушивался в каждый их тихий вздох, приникнув глазом к щелке меж цветком и листком. Когда же они – бок о бок, ладонь в ладонь – уселись на замшелую каменную скамью под ветвистой глицинией, Время, не мигая, взирал на них с полночного лика безгласных солнечных часов.

Ну, а когда оба они лениво нежились на мягкой траве, обмениваясь нежными клятвами в любви и страсти и, расставаясь, шептались о том, что долгая жизнь может промелькнуть, словно ночь, что Новое Солнце иссушит даже столетия, однако они-то не расстанутся никогда, Время крался за ними и плакал, считая секунды, убегавшие прочь со струйкой песчинок из склянки песочных часов, а ноздри его щекотал нежный бриз, овевавший разгоряченные щеки девочки пряной, печальной прохладой.