Наконец она догадалась, что что-то происходит. Через три ночи, после того как профессор Ловелл покинул столовую, она схватила вилку за ужином и потребовала:

— Что со всеми не так?

Рами окинул ее деревянным взглядом.

— Я не понимаю, о чем ты.

— Не притворяйся, — огрызнулась Летти. — Вы все ведете себя странно. Вы не притрагиваетесь к еде, вы коверкаете уроки — я не думаю, что ты даже не притронулся к своему разговорнику, Рами, что забавно, потому что ты уже несколько месяцев говоришь, что готов поспорить, что сможешь имитировать китайский акцент лучше, чем Робин...

— Нас укачало, — промурлыкала Виктория. — Все в порядке? Не все из нас выросли летом на Средиземном море, как ты.

— И я полагаю, что в Лондоне тебя тоже укачало? — с укором спросила Летти.

— Нет, просто устал от твоего голоса, — злобно сказал Рами.

Летти отшатнулась.

Робин отодвинул стул и встал.

— Мне нужен воздух.

Виктория позвала его за собой, но он сделал вид, что не услышал. Он чувствовал себя виноватым за то, что бросил ее и Рами с Летти, что сбежал от катастрофических последствий, но он не мог больше ни минуты находиться за этим столом. Ему было очень жарко и тревожно, словно под одеждой ползали тысячи муравьев. Если он не уйдет, не походит, не пошевелится, то он был уверен, что взорвется.

Снаружи было холодно и быстро темнело. Палуба была пуста, за исключением профессора Ловелла, который курил у носа. Увидев его, Робин чуть было не обернулся — они не проронили друг другу ни слова, кроме любезностей, с самого утра после того, как его схватили, — но профессор Ловелл уже заметил его. Он опустил трубку и жестом пригласил Робина присоединиться к нему. Робин подошла к нему с колотящимся сердцем.

— Я помню, когда ты в последний раз совершал это путешествие. — Профессор Ловелл кивнул на черные, накатывающие волны. — Ты был таким маленьким.

Робин не знал, что ответить, и просто смотрел на него, ожидая продолжения. К его большому удивлению, профессор Ловелл протянул руку и положил ее на плечо Робина. Но прикосновение было неловким, вынужденным; углы были смещены, давление было слишком сильным. Они стояли, напряженные и озадаченные, как два актера перед дагерротипом, сохраняя свои позы только до вспышки света.

— Я верю в новые начинания, — сказал профессор Ловелл. Казалось, он отрепетировал эти слова; они прозвучали так же скованно и неловко, как и его прикосновения. — Я хочу сказать, Робин, что ты очень талантлив. Нам было бы жаль потерять тебя.

— Спасибо, — это было все, что сказал Робин, поскольку он все еще не понимал, к чему все идет.