Если бы лавр уцелел, то мог бы ускорить выздоровление папы, как и мое. Но дерево исчезло, превратившись в ничто, после того как потратило последние силы на мое возвращение. Я взглянула в окно, выходившее на османтусовый лес, пустое место, где когда-то возвышался лавр.

– Где Ливей? – наконец не утерпела и спросила мама.

– У себя дома, как и я у себя. – Я больше ничего не добавила.

– Это было твое решение? – В голосе отца проскользнула опасная нотка.

– Да, – поспешно заверила я. – Хотела вернуться домой. Он не виноват.

– Тебе всегда здесь рады. – Мама помедлила, прежде чем добавить: – Ты же снова к нему пойдешь? Я думала, ты и Ливей… – Она осеклась и обменялась с отцом тревожным взглядом.

– Нет, Ливей взойдет на трон. А я… нет.

Мать больше ничего не сказала, просто обняла. Я закрыла глаза, чувствуя, как тяжесть внутри меня уменьшилась. О, я радовалась, что стою здесь, что мои родители и наш дом снова невредимы. Но внутри поселилась боль; мне нужно было исцелиться. Я понятия не имела, как это сделать, но явно не став Небесной императрицей и живя чуждой мне жизнью.

Возвращение домой далось мне так же легко, как рыбе, нырнувшей в воду. Все было так, как я помнила… и в то же время нет. Иногда я вскакивала в постели, сонная, в холодном поту и с застрявшим в горле криком. Почти ожидала услышать твердые шаги Пин’эр по коридору. Когда скрипела дверь, я оборачивалась, сердце билось от несбыточной надежды, что это она, а потом я вспоминала, что ее больше нет. И все же было утешением знать, что часть Пин’эр навсегда останется здесь, переплетенная с нашими воспоминаниями.

Были и хорошие перемены. Наконец-то я осуществила свою заветную мечту – прогулялась с отцом по османтусовому лесу, и мы втроем вместе поели. Говорили о совершенно обыденных вещах: что готовить дальше, чем еще украсить дом, какие цветы посадить, – и это было музыкой для моих ушей. Я начала заниматься стрельбой из лука. Мы ставили мишени в лесу, и отец поправлял мне позу, то, как я держала оружие, выпуская стрелы. И если он где-то, по моему мнению, ошибался, я молчала, как любая послушная дочь, по крайней мере пока. Такие мгновения были действительно драгоценны, и хотя они не до конца заполняли дыру в моем сердце, но закрывали ее другими способами, даря иное счастье, чем то, что было утрачено.

Иногда по вечерам я выполняла обязанности матери, зажигая каждый фонарь вручную, радуясь тому, что работа отвлекла меня и можно предаться своим мыслям. Когда каждый фонарь вспыхивал, я представляла себе, как свет Луны озаряет мир внизу, а смертные поднимают головы к небу.