— Мне тоже интересно, — ответил Ушурикти. — Загадка. Из всех известных мне богов Энимхурсаг меньше всех склонен нарушать обычаи. Он всегда предпочитал делать все, как оно всегда делалось.

— Видимо, у него есть причина на этот раз поступить вопреки обычаю, — задумался Шарур. — Неужто он так ненавидит Гибил? — Он поскреб в затылке. — Может, он боится, как бы пленные, вернувшись, не стали рассказывать, что у нас тут живут лучше, чем у них? Я бывал в Имхурсаге, могу сравнивать. Мы и правда живем лучше, чем имхурсаги. Любой из тех, кто бывал там, подтвердит мои слова.

— Ты имеешь в виду свободных людей?

— Конечно, не рабов.

Ушурикти подергал себя за бороду, изображая напряженно размышляющего человека. После некоторой паузы он сказал:

— Может, ты и прав, господин купеческий сын. Правда, твое предположение — так себе. Я бы мог и сам такое выдумать. Я, правда, в Имхурсаге не бывал, но я веду с ними дела, я веду дела с Энимхурсагом, и мне этого хватает, чтобы точно знать: я никогда не захочу жить в городе с этими людьми и под управлением этого бога.

— Я тоже, — сказал Шарур.

— Но я тебе еще кое-что скажу. Даже здесь, в Гибиле, жить не всегда так легко, как хотелось бы. Почему это, вскоре после того, как ты и тот наемник из Зуаба привели ко мне этого парня, Дуабзу, жрецы Энгибила налетели как саранча. Все искали что-то такое, что, по их словам, украли из храма бога. А я думаю, они тут что-то высматривали и вынюхивали. Как будто я, уважаемый торговец, мог спрятать украденное где-то в своем доме!

— Я слыхал, что жрецы Энгибила и слуги Кимаша, могучего лугала, рыщут по городу в поисках невесть чего, — сказал Шарур. — Я мало что знаю, ведь мне пришлось вернуться в лагерь на севере, война-то к тому времени еще не кончилась.

Работорговец понимающе покивал.

— Жрецы расспрашивали об этом зуабийце. Они там, у Энзуаба, все воры, вот и хотели свалить на твоего наемника. Так им проще и возиться не надо.

— Вполне может быть, — согласился Шарур. Ушурикти действительно занимал в городе далеко не последнее место. Если какие-то действия жрецов Энгибила ему не нравились, вскоре об этом начинали говорить, и со временем влияние бога и его жрецов становилось немножко меньше.

— Вот и я говорю: вполне может быть. — Видно было, что Ушурикти раздражен. — А помнишь, на том представлении, которое ты устроил на храмовой площади, кстати, многие тебя за это благодарят, так вот помнишь, как тот дурак жрец с белой бородой вкручивал всем, как жить надо? Да если так жить, на кой она нужна такая жизнь?

— Конечно, ты прав, — сказал Шарур. — Старый Илакаб кислее маринованного лука. И все же этот жрец кое в чем прав. Однако правота не принесла ему пользы. Все-таки Буршагга — человек из нашего времени, а время старого жреца прошло.