- Что?

- От нее можно закрыться. Но солнце от этого не исчезнет.

- Да, - согласился, поразмыслив, искупитель. – Мудро сказано. Совершенное зло остается, его уже не изменить, не вычеркнуть из прошлого, как ни прикрывайся ладошкой. Все, что я сотворил, пребудет навсегда. Но я стараюсь. Я готовлюсь к тому часу, когда Пантократор узрит меня и возьмет в десницу Свою весы о двух чашах, белой и черной, для измерения добрых и злых поступков.

- Ты надеешься, что бог тебя простит?

- Нет, - покачал головой Насильник, и женщина удивленно посмотрела на него.

- Чего же ты хочешь, если не прощения? – спросила Елена.

Искупитель помолчал, обдумывая ответ. Витора, кажется, заснула прямо в седле. Ночь обещала быть очень теплой и дивно красивой, езжай по дороге хоть до самого утра, только лошадей береги.

- Я хочу встать пред Ним с поднятой головой. Не как ребенок, укравший хлеб из рук немощного родича. А как Человек. Как Его творение.

Слово «Человек» искупитель отчетливо вымолвил с большой буквы.

- И сказать… сказать: «Создатель мой, я грешен, но я старался и сделал то, что мог за отпущенный мне срок. Оцени же меня без снисхождения, лишь по деяниям».

Не понять мне истинно верующих, подумала Елена. В самом деле, не понять никогда.

Она молчала, завороженная мрачным трагизмом повести Насильника. Обыденно страшной историей негодяя, который раскаялся, но слишком поздно, изувечив десятки, может быть сотни чужих судеб.

- Только не говори никому, - попросил искупитель. – Не то, чтобы я чего-то боялся… Но все равно как-то неловко. Это между мной и Пантократором… И еще Клевией.

- Так ее звали?

- Да. И это, пожалуй, единственное, о чем я по-настоящему жалею. Нам больше никогда не встретиться. Я… не узнаю правду.

- Почему? – не поняла Елена.

- Ну как же, - удивленно посмотрел на нее искупитель. – Она праведница, она в раю. Я же отправлюсь в ад.

- А, понятно… Я никому не скажу, - пообещала женщина.

- Вот и хорошо, - закончил разговор Насильник.