- Мне было так плохо, - прошептал Насильник, откашлявшись, кровь потекла у него по подбородку. – Так страшно… Я корил себя годами. Я спрашивал себя, тысячи раз спрашивал…

Он застучал зубами в новом припадке.

- Тише, - повторила Гамилла. – Все хорошо. Все скоро закончится.

- Ты? – спросил Насильник с отчаянностью человека, решившегося на что-то невероятное для себя. – Ты?!..

Он давился словами, будто не мог протолкнуть их через глотку.

- Ты… - слабо выдохнул он и все же, наконец, сумел проговорить самое главное. – Знала?

- Да, - так же тихо вымолвила женщина. – Я всегда знала.

- Значит, все-таки презрение, - почти спокойно, с безнадежностью сказал Насильник.

- Нет, - с материнской добротой в голосе произнесла Гамилла. – Не презрение. Прощение. Я простила тебя и не держала зла. А теперь ты отправишься к Пантократору, чтобы Он измерил и осудил тебя. Справедливо и беспристрастно. Ты, наконец, узнаешь цену своим деяниям, злым и добрым, в Его очах.

Умирающий затрясся, стуча зубами, глаза его страшно выкатились. Агония вошла в последнюю стадию, где не осталось ничего, кроме запредельных страданий. Елена молча достала кинжал и вопросительно глянула на Кадфаля, тот переглянулся с Бьярном и оба искупителя тоже, не говоря ни слова, ответили кивками. Гамилла крепче сжала сухую ладонь Насильника. Лекарка сделала шаг вперед, склонилась над ложем и приставила острие к груди умирающего, вздохнула, приготовилась отнять жизнь ради милосердия. Но вдруг трясучка прекратилась, так же резко, как и началась.

- Клевия, прощай. Мы расстаемся навеки, - пробормотал Туйе. – Но я счастлив. Впервые… счастлив…

Он вздохнул и прибавил еле-еле слышно, и в то же время ясно:

– Господь мой, ныне готов я к Твоему суду.

Лицо искупителя разгладилось так, словно боль утратила власть над рыцарем. Буазо еще дважды протяжно выдохнул, медленно закрыл глаза и, наконец, замер.

Елена, сдерживая непрошеную слезу, тронула пальцами шею, проверила пульс. Покачала головой и молвила одно лишь слово:

- Все.

Гамилла отвернулась, не выпуская, однако, руку мертвеца. Тихо, безнадежно заплакал Артиго. Кадфаль и Бьярн одновременно вымолвили какое-то слово, незнакомое лекарке. Марьядек прерывисто вздохнул и сказал менестрелю:

- Пойдем.

- Куда? – потерянно прошептал юноша.

- Могилу копать, - ответил горец с красноречивым взглядом.