МакДональд вышел, и все устремились следом, будто свора тявкающих щенков. Шум затих в глубине короткого коридора, рассеялся эхом по лестничным клеткам. Я услышала, как усилился гомон толпы, затем до меня донеслось басовитое бормотание — голос комментатора, далеко наверху объявившего бой.

Некоторое время гомон не смолкал, потом немного стих, я уселась и принялась ждать возвращения Эндрю.

Вдруг толпа завопила так, что показалось — стены вот-вот рухнут. "Фанаты", — с презрением подумала я.

Как бы там ни было, крики усиливались, и я забеспокоилась: что произошло?

А потом дверь распахнулась и Эндрю МакДональда внесли на носилках.

* * *

Ничто на свете на самом деле не так просто, каким кажется с первого взгляда. Эндрю сражался в смертельном матче… но что это значило?

Я понятия не имела. Видела всего несколько матчей и знала, что даже в обычных поединках наносят такие удары, после которых не выжить без современной медицинской техники. Я наблюдала, как в перерывах между раундами бойцам оказывают медицинскую помощь, штопают их на скорую руку, восполняют потерю биологических жидкостей.

Обычно в ознаменование победы проигравшему отрезали голову — это одна из причин любви поклонников к слеш-боксингу и явный признак того, что обезглавленному не слишком повезло… Но можно ли сказать так о Верховном Перцере? Он прекрасно обходился без тела. Единственной действительно смертельной раной в наши дни оставалось разрушение мозга, да и то ГК работал над решением этой проблемы.

Похоже, для смертельных матчей правила были иными. Ещё мне показалось, что никто не был ими доволен, за исключением, может, разве что Эндрю.

Я не видела, какие раны он получил, но голова по-прежнему была у него на плечах. Тело скрывала промокшая от крови простыня. Позднее я сделала вывод, что для смертельных матчей установлена некая иерархия ранений: одни из них обслуживающему персоналу ринга дозволялось лечить, другие признавались смертельными. Поверженного соперника не лишали головы: было бы слишком жутко потрясать в воздухе башкой по-настоящему убитого. Мне сказали, что этот ритуал заменил собой удар милосердия и должен был некоторым образом более очевидно символизировать победу. Поди разберись.

Кроме того, впоследствии я узнала, что никто как следует не разбирался, что делать в сложившихся обстоятельствах. С тех пор, как смертельные матчи были разрешены той неясной правовой зоной, что известна под названием консенсуального суицида, сражаться в них рискнули всего три бойца. Только один из них получил рану, отвечавшую всем требованиям к смертельной — и на смертном одре сделал признание, смысл которого вкратце сводился к следующему: "Возможно, всё-таки это была не слишком удачная мысль". Его оживили, залатали и с позором отправили на пенсию, ко всеобщему огромному, хотя и глубоко скрытому, облегчению. По поводу двух оставшихся любителей рисковать жизнью на ринге давно было принято молчаливое соглашение не сводить их вместе, поскольку такой матч обязательно поставил бы помощников бойцов, их юристов и руководство спортивных залов именно в то неприятное положение, в каком они находились сегодня. На лицах прямо читалось: "Мы что, правда дадим этому безмозглому сукину сыну сдохнуть у нас на глазах?"