— Не обязательно должно быть так.

— Мне говорили. Но для меня никогда не было иначе.

— Думаю, это очень важно.

Возможно, за время, прошедшее после Вторжения, где-нибудь состоялся и более пустой разговор, но записей о нём не сохранилось. Я взяла себе ещё выпить, чтобы скрыть неловкость. Вся затея была ошибкой. Я видела, что причинила МакДональду неудобство, хотя и не могла понять, чем, и мне хотелось куда-нибудь деться. Всё равно куда. Я начала вставать из кресла и обнаружила, что не могу. Руки и ноги просто отказывались поднимать меня. Руки по-прежнему были способны удержать бокал — я поднесла его ко рту и выпила коктейль, один из самых необходимых за всю историю клубничной "Маргариты", — но не подчинялись никаким моим приказам, имеющим отношение к подъёму тела.

Дело дрянь? Ещё бы.

Я не собиралась мириться с подобным саботажем, разозлилась и разбила задачу на простые шаги. Положить ладони плашмя на подлокотники. Поставить ноги на пол на полную стопу. Надавить на руки и упереться ногами. Не управлять этим механизмом в состоянии наркотического опьянения. Вот и всё, Хилди, ты встаёшь.

— Я пытаюсь покончить с собой, — произнесла я и села обратно.

— Тогда ты обратилась по адресу. Расскажи об этом.

* * *

Когда делаешь что-нибудь достаточно часто, это получается всё лучше. Я никогда как следует не умела раскрываться и высказывать всё наболевшее, но после того как я поведала свою историю Фоксу и Лиз, и даже после той малой её части, что удалось услышать Калли, повествование обрело некий лоск. Я обнаружила, что произношу те же фразы, какими пользовалась в прошлые разы, говорю о том, что поразило меня как особенно забавное или тем или иным образом помогло представить ситуацию в лучшем свете. Я же писатель, ничего не поделаешь. Оказалось, мне даже почти нравятся мои экзерсисы. Я делала материал — и, как в любом материале, одни его части помогут разжечь интерес, а другие способны попросту запутать читателя. А когда слушателей мало, ты адаптируешь историю сообразно с тем, что, как ты думаешь, им понравится. Так что история, без всякого моего умысла, стала заявкой на серию публикаций, которые мне хотелось бы поместить в великом Экстренном Выпуске Жизни. Или, если предпочитаете другую аналогию, мои рассказы для Фокса, Лиз и Калли были пробой пера, деревенскими писульками, а теперь я предстала перед маститым критиком, чей отзыв способен сделать имя или разрушить карьеру.

Но Эндрю на это не купился. Он позволил мне болтать в таком духе почти час. Думаю, он прочувствовал особый тип дерьмеца, которым я торговала, его отчётливый аромат и консистенцию, когда в него наступаешь, цвет и звук, с которым оно шлёпается. Когда он понял, что узнает этот конкретный сорт навоза, когда следующий раз наткнётся на него в своих угодьях, он поднял руку и держал её, пока мой рот не перестал работать. Потом сказал: