— А теперь рассказывай, что было на самом деле.

И я начала сначала.

Но, вы понимаете, я и в первый раз не лгала. Хотя вынуждена признаться, что и всей правды не говорила. Долгие годы работы в "Вымени" сверх меры отточили моё редакторское мастерство, а первое, что ты узнаёшь, став журналистом, — простейший способ увиливать состоит всего-навсего в недоговорках. Начав заново, я не была уверена, что помню, как говорить всю правду. Если бы ещё знать, в чём она… (Можно провести приятный вечерок за обсуждением того, знает ли хоть кто-нибудь хотя бы малую часть правды о себе или о чём бы то ни было, но это путь к безумию.) Всё, чего Эндрю хотел, это чтобы я как можно тщательнее постаралась изложить ему, что знаю, без всякой словесной мишуры и своекорыстных изобретений, которыми бросаются, стремясь представить себя в лучшем свете. Попробуйте как-нибудь сами так рассказывать — это окажется самым трудным из всего, что вы когда-либо делали.

К тому же это отнимет уйму времени. Хорошо справляться с этим значит возвращаться снова к тому, что поначалу показалось не относящимся к рассказу, — порой очень далеко в прошлое. Я рассказала МакДональду о своём детстве такое, о чём даже не подозревала, что помню. Повествование затянулось и из-за пауз — временами я замолкала и просто сидела, глядя в пустоту. Эндрю не подталкивал меня и никак не торопил. Он ни разу ни о чём меня не спросил. Говорил только в ответ на мои прямые вопросы, а если достаточно было кивнуть или покачать головой, тем и ограничивался. Такой вот речевой минималист этот Эндрю МакДональд.

То, что я справилась со своей историей, я поняла по тому, что моя речь иссякла, а на столике поблизости появилось блюдо бутербродов. Я набросилась на еду, как вестготы на Рим. Не припоминаю, чтобы когда-либо была так голодна. Набивая рот, я заметила три пустых бокала из-под "Маргариты". Не помню, как выпила их, и пьяной я себя не чувствовала.

Когда пища достигла желудка, а мозговые клетки перестали работать как изолированные комочки, разбросанные по всей голове, я начала замечать, что ещё происходило вокруг. Пол содрогался. Не подскакивал вверх-вниз, а размеренно и немного пугающе вибрировал от того, что я наконец распознала как шум толпы. Раздевалка Эндрю находилась почти под самым центром Бадьи Кровищи. Мы спустились по нескольким лестницам, огибающим ринг, чтобы попасть в неё. Я огляделась в напрасном поиске часов.

— Как долго мы беседовали? — спросила я с полным ртом мясной нарезки и хлеба.

— До главного события вечера ещё есть почти полчаса.