А от мыслей об Олеге горчило на языке. Словно могла она удержать невысказанными какие-то слова, меньше провоцировать и задевать. Да, он бесил ее слишком часто, но и она паинькой не была. Возможно, она могла… Линда спотыкалась на ровном месте и качала головой.
Нет, не могла. Слишком сложно было находиться с ним на одной территории. Слишком сильно он ее раздражал, и подкатами своими, и шутками, и одним своим видом. И тем, что напоминал о прошлой жизни.
И все же, было горько. Он не заслужил того, чтобы остаться на той стороне, попасть к торийцам — живым или… мертвым.
Каким бы он ни был, он был своим, и сердце болело не меньше, чем за Даня.
Боль в плече была дикой. Дергающая, она пронзала его, будто насквозь, и ударяла стрелами в руку и грудь. Он прикрыл глаза, пытаясь отрешиться от ощущения, игнорировать которое было весьма сложно. Выдохнул, произнес насколько мог ровно:
— Я уже рассказал все, что знал.
Пальцы торийца, который поддерживал его аккуратно, почти бережно, давили, вонзаясь в рану. Безошибочно находили болевые места, нажимали, не давая передохнуть, заставляя сердце заходиться в бешеном стуке, а дыхание замирать. А взгляд, такой внимательный, почти участливый, не отрывался от его лица ни на миг.
Хотелось материться сквозь зубы, но он лишь сильнее стискивал челюсти и дышал, дышал. Вдох… с-сука, что ж ты творишь?.. выдох. И снова. И снова.
Мучить людей, не пытая их слишком откровенно, торийцу было явно не впервой. И, Олег это отчетливо понимал, не будь тут Авилы, с ним разговаривали бы совсем по-другому.
Авила… девушка, которую он совсем, как оказалось, не знал.
Рабыня грена Лусара, которую он не раз и не два утаскивал на сеновал или в сарай, или по-простому зажимал у поленницы, и целовал жадно, и задирал юбку до бедер, рискуя нарваться на кого угодно — от малышни до магов.
Имперская ведьма, что отравила весь лагерь, погрузив его в сон. А потом воткнула ему нож в спину.
Женщина, которая спасла его от неминуемой расправы. Возможно, лишь оттянула его муки, и все же — подарила лишние часы жизни. И надежду.
Нет, он понимал, что все посулы и обещания торийца — ложь, пустое сотрясание воздуха. Что стоит ему хоть где-то проколоться, выдать себя — и пытать его начнут всерьез, а после убьют без особой жалости. Но пока ему дали поесть, а девушке — обработать раны.
Быть под защитой женщины, возлагать все надежды на то, что она сможет его защитить, было… противно, не по-мужски. Но ни возмущаться, ни геройствовать он не хотел.
Он хотел жить. Особенно, после расправы, учиненной над одним из гьярраваров Снура.