— Получится перетянуть его назад, чтобы он уничтожил Веронику?

— Теоретически ты на это способна.

— Теоретически, да… — протянула я, устремив взгляд вслед парню.

Теоретически, да…

Я видела в сознании Ивана, что он никогда не сможет причинить Веронике вред. Пока был тёмным. Но если бы он вернулся, и если бы они вновь стали врагами… Однако Тьма насквозь пропитала его разум. Он ни за что не отступится и никогда не оставит Веронику, а значит, я напрасно надеялась — он не прислушается к моим словам, как бы я ни старалась…

Что ещё я могла сделать, чтобы помочь Свету?

Только попытаться самостоятельно убить девушку…

Давид вдруг схватил меня за руку, резко привлёк к себе и заключил в объятия. Звякнул разогретый металл доспехов, и я снова услышала сладкий запах чужой крови, покрывавшей нас с ног до головы. Но теперь он показался таким обыденным, что не смутил и не вызвал приступа тошноты. Я вдыхала его, как раньше вдыхала запах вечернего города, газа или стойкого перегара, наполнявшего маленькую квартиру. К нему, как и ко всему остальному, вполне можно было привыкнуть.

И я привыкла.

— Больше от меня ни на шаг, — предупредил Давид, тоже посмотрев на Врата Тьмы.

— Ладно… — тихо произнесла я, сейчас готовая соглашаться с ним во всём.

Страж удовлетворённо кивнул, но, даже развернувшись к лагерю, не оторвал взгляда от далёких, ощетинившихся пиков.

Я шла назад с гнетущим ощущением недосказанности. Очередная ничего не решившая стычка с Иваном в корне разрушила мою уверенность в…

В чём?

В планах Света?

В возможности победить Тьму?

В возможности просто выжить?

Наверное, во всём.

Сколько ещё мы будем сталкиваться и брызгать друг в друга ненавистью, словно ядом? Я знала, что рано или поздно эта ситуация разрешится. Вот только все возможные варианты её разрешения я уже увидела сегодня, и они мне совершенно не понравились…

Вскоре мы достигли лагеря и минули несколько рядов разгоравшихся огней. Вокруг царило угрюмое оживление: люди сновали туда-сюда, помогали друг другу перевязывать полученные раны и залечивать раны душевные. Я видела не только в их глазах, но и в сердцах, что не одна я начинала привыкать к кровавому безумству. Возможно, любой, даже самый набожный и самый высокоморальный человек, если его заставить убивать, в конце концов свыкнется с запахом и видом крови, с фактом, что он должен отнимать чужие жизни, и поймёт, как это, в сущности, было легко и просто. А потом войдёт во вкус, ведь на земле нас сдерживало не осознание, что убийство — это плохо, а страх получить наказание за совершённые действия. Здесь же не наказывали, а наоборот поощряли, и потому убийство превратилось из преступления в благое для будущих поколений дело.