В этот момент внизу у подножия лестницы появился Оддин. Он лениво взглянул наверх и увидел покрасневшую от усилий Элейн. Сперва удивленно подняв брови, он резво взлетел на второй этаж. Мажордом испуганно замотал головой, но Оддин, не обращая внимания на протесты, отобрал у Элейн часы.

– Где ж вы набрали таких хилых лакеев? – ухмыльнувшись, спросил он.

– Я… не стоит, господин… это… – лепетал Робо.

Элейн же просто объяснила, что требовалось. Наконец все было готово: часы оказались в комнате с фонтаном, на мозаичном столике между клеткой с соловьем и мраморной скульптурой, изображавшей Луну и Солнце. Оставалось меньше десяти минут.

Когда Робо ушел, Элейн и Оддин остались одни.

– Зачем вам это? Что вы задумали?

Элейн вздохнула. Это было крайне неподходящее время для объяснений.

– Сюрприз, – отозвалась она. – Ступайте. Здесь никого не должно быть. А мне нужно найти хозяина.

Но Оддин не уходил.

– У вас на уме что-то опасное? – спросил он с явным беспокойством.

Досадливо вздохнув, Элейн стала приближаться к нему, одним лишь уверенным наступлением подталкивая к выходу во внутренний двор.

– Я понимаю, вы волнуетесь за брата, – с легким раздражением начала она, – но…

Правда, что «но», придумать не успела, так как Оддин отчетливо хмыкнул:

– Вы часы-то эти поднять не смогли! Я не за Ковина переживаю, а за вас.

– А это уж и вовсе ни к чему, – проворчала Элейн, оказываясь наконец вместе с Оддином снаружи, во внутреннем дворике.

Он не позволял ей пройти, стоя на пути, поэтому пришлось добавить:

– Оставьте меня, а то мама опять заругает.

– Вы смешная, – без улыбки отозвался Оддин, – запомню это для церемонии прощания. «Элейн всегда отличалась остроумием. Такой она и останется в нашей памяти», – продекламировал он текст будущей траурной речи.

Она занервничала: времени оставалось совсем мало.

– Оддин! – Она, возможно, впервые открыто посмотрела ему в глаза.