Но здесь, на уровне «омега», те, кто был осужден республиканским судом за преступления против человечества, томятся в одиночных камерах и никогда не видят другого лица. Никогда не слышат другого голоса. Не ощущают ничего, кроме прикосновения холодного металла. Им дают воду и протеиновый гель из водорослей через трубку в стене и позволяют тренироваться в общей зоне по пятнадцать минут через день. Но тренируются они тоже одни. Рядом нет заключенных, с которыми можно было бы разделить бремя одиночества. Вокруг пустой гулкий мавзолей: ни души, только ряд безликих тюремных дверей – ни окошка, ни щелочки, ни ключа. Я слышал, что иногда охранники включают голографическую запись в центре этажа, но там транслируются лишь моменты триумфа республики.

Может, республика и выше убийства узников, но ее мораль не лишена зубов. Мустанг совсем не это имела в виду, когда отменяла смертную казнь, но Публий Караваль блокировал все резолюции о тюремной реформе на протяжении последних шести лет. Как поговаривают, потому, что он обязан политическим спонсорам. Я же подозреваю, что он потерял по вине золотых больше, чем признает. Со своей стороны, я с ним согласен. Эти люди решили поставить себя над своими собратьями. Ну так пусть будут отделены от них. Навсегда.

Большинство моих врагов лежит в земле. Остальных я отправил сюда. Некоторые из этих камер занимают скелеты, наперсники Шакала. Жаль, мы не смогли бросить Лилат в эту яму, вместо того чтобы дарить ей легкий выход, стреляя по ее штурмовику, пока тот не врезался в поверхность Луны. И теперь, придя сюда, чтобы освободить преступника, я думаю: не становлюсь ли я тем самым предателем, о котором трезвонят в новостях?

Мы останавливаемся у двери камеры.

– Все будут хорошо себя вести?

– А сам-то ты, босс? – усмехается Клоун. – В прошлый раз ты чуть не отрубил ему голову.

– Чуть, – говорю я.

Вид этого золотого в темном зале в ту ночь на Луне, его лицо без маски, залитое кровью упырей, – все это до сих пор стоит у меня перед глазами. Иногда я просыпаюсь, и мне кажется, что он караулит под дверью, ожидая момента войти. Войти и убить мою семью.

– Севро, ты собираешься вести себя цивилизованно?

Севро пожимает плечами:

– Ну типа того.

Я отключаю замок. Дверь взвизгивает, и синий свет, окружающий дверную ручку, гаснет. Собравшись с духом, я дергаю за нее и, распахнув дверь, отступаю в сторону, а мои соратники вскидывают винтовки. Нас встречает запах водорослей и фекалий. Камера представляет собой сырой бетонный ящик. Пустой, не считая туалета, пластиковой койки и костлявого мужчины без рубашки. Он лежит спиной к нам. Его позвоночник напоминает какое-то ископаемое в пыли, выпирающее сквозь изголодавшуюся по солнцу кожу. Сальные белые волосы свешиваются с края койки. Заключенный поворачивается к нам; на татуированном лице поблескивают глубоко посаженные черные глаза. Я невольно отступаю на шаг, увидев в этом человеке самого себя во власти Шакала.